Зажегся красный свет, электричка, трясясь, остановилась. В этот момент к нему повернулся Кальман Миксат — потому что маленький и приземистый был именно он — и спросил, который час. Спотыкаясь на «ах, да» и «вот еще», часто покашливая, он начал свою байку. О не очень приятном, надтреснутом голосе, изборожденном морщинами, некрасивом лице, свисающих, как у сома, усах (о них господин Марци чуточку позже сказал: «Что за ястребиные усы! Нет, у меня, у-у-у, будут усы как у моржа!»), постоянно сползающем галстуке заставляла забыть духовная красота. Склонный к полноте, приземистого телосложения, господин Миксат, чья по-татарски круглая голова почти без шеи («ишеинет») поднималась на широких плечах и которого однажды какой-то читатель спросил: «Эту новеллу вы написали с вашей фигурой?» — во время разговора преображался; его преображало внутреннее обаяние людей с богатой жизнью и богатой душой. «Который час?» Мастер сказал. Тот пыхтя поблагодарил. Господин Миксат потел и пыхтел сверх меры. Свистящее дыхание, постоянное покашливание — все это указывало на то, что мотор жизни, сердце и легкие, в нем пошаливает.

«Откуда-то я его знаю», — опустил мастер глаза с усталой дидактикой. «Квелый какой-то», — указал он на пульсирующий лоб. (А рядом с крепышом господином Миксатом это заблистало стократно усиленной правдой.) Новоиспеченный знакомый — знакомый незнакомец! каковыми являемся все мы — рассказывал размахивая руками, в красках. Мастер кивал. В колючих волосах господина Миксата выступили капельки пота, как поздний сорт сочных фруктов в конца лета, усы были пропитаны влагой («как трясина в Эчеде перед великой стройкой, закаляющей душу и сердце»), жилет его то топорщился, то собирался в гармошку и ходил туда-сюда, как фуникулер. Из нагрудного кармана выглядывал добродушный кончик сигары. (Точная стыковка сигары и нагрудного кармашка подействовали на мастера успокаивающе.)

Контролер попросил предъявить билеты. Он протянул ему проездной (на который он от своего института, где является интеллигентом с гарантированным рабочим местом за две тысячи семьсот в месяц, получает дотацию); господин Миксат ловчил до тех пор —»Ты великий прохвост!» — сказал ему как-то раз Кальман Тиса, — пока не пронесло: контролер узнал мастера и добровольно поцеловал ему ручки. «В воскресенье с кем играете?» — «С «Ниткой». — «Дома?» — «Там». — «Сильные они?» Мастер надул губы. «В прошлом году они нас сделали». Но в это время парень контролер со строгой миной уже стоял перед студентками; мастер, забавляясь, наблюдал сцену. «Недействителен», — сказал он маленькой черненькой («эдакая мир-дружба-жвачка»); взгляд парня переходил от гражданского к официальному, прямо как два соседних цвета радуги. Черненькая что-то протарахтела, на что контролер вернул проездной и продолжал стоять. «Неудачная была шутка», — заметил он кисло.

Мастер — перескочив через собственную боль — взглянул на господина Миксата. Двое мужчин заговорщицки переглянулись. Мастеру в нос ударил дружески выбивающийся изо рта господина Миксата смешанный запах вина и сигар. Пухлые щеки и подбородок оказались чуточку поросшими щетиной, немного выпученные глаза «были окружены двойным рвом», наподобие крепостного.

Мастер почувствовал в себе внезапно писательскую жилку. «И выглядывает из терема Дашенька прекрасная и дуб в придачу». За ассоциацию несут ответственность налитые кровью глаза господина Миксата, ну, и образованность, происходящая от начитанности. «На высоком дубу, да сухой веточке высокого дуба, сидит-посиживает кукушка. Кукушка! Кукушка! Налево путь держи, девочка!» Из уголков глаз господина Миксата спускаются толстые складки, мясные холмы, у щек они расходятся в разные стороны — как намыв медленно текущей реки, — подпирая сами щеки, точнее, становясь с ними единым целым. Теперь они блестели от жары. «Пошла Дашенька налево. Вдруг, откуда ни возьмись, как выскочит, как выпрыгнет Мишка-медведь, полным именем Михаил Иванович. Сагреб Дашу в охапку и был таков».

Электричка только теперь подъезжала к остановке «Филаторигат». Вероятно, заступила новая смена — стояло множество женщин перед крошечным угрюмым зданием станции. «О, эти легкие платья», — вздохнул мастер и увидел, как небритый, пахнущий вином старик рядом с ним ищет глазами женщин. «Ух, ты ёкэлэмэнэ!» — мотнул Миксат головой в сторону высокой женщины; в руке у женщины была авоська, под мышками, по краям проймы, почти параллельно с проймой бледнел небольшой полукруг. «Соль выступила». Черные тяжелые волосы неподвижно спадали вниз, подобно замерзшему Ниагарскому водопаду. Глаза она не красила, а вот ногти были уродливо красными. Все же нет ничего прекраснее естественности, неспа?![59] Господин Миксат говорил, наблюдая за женщиной.

«Она красива, прямо как распустившаяся роза. И зовут ее как-то в этом роде. Роза Пшеницкая или Кирпицкая. Как она умеет подрагивать, покачивать бедрами, Боже мой! Каждый мускул играет, раззадоривая мужские взоры. Видишь, сынок высокая, прямая, как лилия, а каждая линия у нее все-таки округла, как будто живописец писал». Из авоськи торчала газета «Эшти Хирлап», а сквозь сетку просматривался сдавленный стаканчик йогурта. «Эшти Хирлап», йогурт», — произнес тяжелым от головной боли языком мастер. Роза Пшеницкая (или Кирпицкая) направилась сначала сюда, потом туда; вероятно, ситуация, сложившаяся у одной двери, была предпочтительней, чем у другой. Кальман Миксат взволнованно проталкивался, потому что и для него одна дверь была предпочтительней другой. (Вопрос теперь и т. д.) Писательская жилка мастера вновь ударила, как молния. (Как молния в родительский дом. «Бумм», — сказала как раз проводившая там время Донго Миточка и рассмеялась. «Пять тысяч», — сказал частник и высказал свое почтение матери мастера. «Эти!.. — махнул он рукой. — Только болтают много, я извиняюсь, а народ, мое почтение, недоволен». И хотя в случае с матерью мастера — которая слегка реакционно настроена [в отличие от отца!] и по личным причинам терпеть не может коммунистов, — эти слова упали на благодатную почву, все-таки женщина тоже была крайне недовольна. «Такие деньги, Боже мой!» На более поздней стадии женщина так и «вскипела»: «Сынок, я с тобой никогда не ругалась, но это сейчас же сотри». — «Что мне стирать?» — сказал он с плутоватой улыбкой, сделав невоспитанный жест. «Сотри это, потому что с тех пор, как вижу, что и они точно так же стареют, как я, посмотри на старого Точку, я совершенно успокоилась. И еще мне сказали, что Атилла Йожеф был тоже коммунистом…»)

Возвращаясь к жилке: «На высоком дубу, на сухой веточке, сидела-посиживала птица-кукушка. Кукушка! Кукушка! Направо путь держи, девочка! Пошла Машенька направо. Вдруг, откуда ни возьмись, выскочил, вдруг, откуда ни возьмись, как выскочит, как выпрыгнет Мишка-медведь, полным именем Михаил Иванович. Сагреб Машеньку своими лапами и был таков. И давай с ней бежать».

27 «Я, например, хоть миллион лиц увижу, все равно самой красивой буду считать Гитту Реен», — «Дорогой мой». — «Хорошо с тобой вместе жить». МАСТЕР И ГИТТА — не будем, однако, говорить пошлостей.

28 Крайние делали передачи, а центровые, набрасываясь на мяч, старались направить его в сетку. Он долгое время качал своей благородной головой: «Чтобы движущийся мяч… очень трудно… очень трудно». Вначале он делал попытки и озабоченно промазывал. Господин Эжен, кладовщик, — у которого со славным гоподином Арманом были натянутые отношения — отпустил господину Миксату в кредит бутылку пива «Кэбаньаи». «Холодное, как из погреба», — засмеялся крошечный господин Эжен (в смысле, что в погребе тепло, — и в этом соль шутки). Большой палоц посасывал пиво, наблюдая за мастером, который с пяти метров попадал почти по всем спасованным мячам подряд. Кладовщик больше пива не дал. «Хватит, папаша». Господин Эжен был маленького роста, но решительного характера. (Примерно в это время всплыли некоторые проблемы, и решительность господина Эжена проявилась и в этом случае, что — в переносном смысле — привело к кровавым схваткам между ним и господином Арманом. В зараженном воздухе обязательно развивается необоснованная подозрительность и клеветничество. Суть дела заключалась в нехватке средств.)

59

Искаженное n'est pa (фр.) — не правда ли.