Оп-ля, вот они уже стоят перед типографией, но, собираясь в обратный путь, товарищ Йонаш приветливо машет им вслед. С трудом пришли два художника к общему знаменателю относительно того, давать товарищу Йонашу на чай или нет. Решением стала неловкость, а также то, что оба с такой прямотой посмотрели в услужливые глаза и радость их была так неподдельна.

Город дрожал от летнего зноя, камни, асфальт, бетон излучали жар, и множество светлых пастельных тонов — они тащились по какому-то современному городскому центру, — и это марево делали городской пейзаж крайне нереальным (и в этом мерцании как будто дымка висела между недружелюбными коробками домов, смягчая впечатление), особенно теперь, когда оба завороженно рассматривали новую книгу (издательство «Магветэ», Будапешт) и все остальное — геометрию, джинсы, ситцевые платья и звуки, звуки — воспринимали исключительно как вещи второстепенные. Эти мне художники! Они не видят и не слышат в такие моменты. (Это правда, в такие моменты может вырабатываться очень своеобразное чувство пространства. «Обостренное, вогнутое».)

Или все-таки? Потому что они «видели и слышали» книгу, и сердца их — профессиональные требования! — великое событие не смягчило. Господин Банга, насколько позволял возвышенный, кроткий склад его души, кипятился. «Я им говорил, делайте без полей! Разжевал и в рот положил». И пихал мастера, чтобы тот тоже посмотрел. «Угу», — говорил тот, не отрывая взгляда от текста, его губы объединенными усилиями морщила скептическая усмешка, радость и печаль, как всегда, когда он впивался в собственный текст, растворяли его в себе. «A растр!»- возопил господин Банга. В ответ на это даже мастер не мог оставаться безучастным к своему другу и товарищу по работе. «Возмутительно! Что это за растр!» — сказал он с сомнительным сочувствием, одновременно листая свежую, пахучую книгу, потому что именно это и требовалось. И щурились два именитых художника в льющемся, как подлость, свете. (Это был фактор не из последних!) Но и мастера постиг справедливый рок. «Как это, хлеб с медом-маслом!» — побледнел он. У господина Банга — который разбирается в мельчайших проявлениях жизни, своей маленькой ручкой усмиряя находящиеся вокруг него предметы, он исключительно своими силами пробился туда, где сейчас находится, — нашлись силы спросить, и даже с подлинным интересом: «Ты не знаешь? Чудак человек…» Но мастер не считал это шуткой: сейчас он был задет за живое. «Это не хлеб с медом-маслом, это хлеб с медаслом. Так он называется. Я два раза переправлял в корректуре». — «Два раза? — изумленно причмокнул иллюстратор, углубленный в собственную проблематику. «В одиночестве».

Вновь наступил черед скачек. «Как ты едешь?» — призвал господин Банга мастера к ответу; он понимал своего друга: ведь добрый господин Банга, если поворот, который мастер преодолевал, не вписывался в гармонию, которую определял его заслуживающий доверия вкус, сразу заводил об этом речь, не поддаваясь влиянию конкретных поворотов дороги. Однако мастеру в конце концов приходилось ссылаться на то самое, на практику.

Но, в самом деле, на что было ссылаться господину Банга в случае со сваренным им кофе, когда парочка прибыла на место? Не на что. Он не воспринял направленную в его адрес критику. Мастер же повторное угощение. Его одновременно злили две вещи. «Почему нельзя закрыть скобку? Почему? — брюзжал он. — Если людей можно», — добавлял он в духе Джимми Картера. Но искристое остроумие господина Банга уже переключилось на похвалы. «Старик. Все-таки вышло довольно неплохо». Это заставило мастера — из чувства меры — покритиковать кофе. «Знаете, друг мой, ругать что-нибудь чрезвычайно простая вещь. — Он честно продолжил: — Или хвалить. Это вещи до примитивности просты». Своим носиком он втянул долю общего количества кухонного воздуха комфортабельной квартиры из домкомбината. «Голубчик мой, он пахнет мышами. Твой кофе пахнет мышами». И еще показал зубами, какими мышами: «Пи-пи, такими вот мышами».

18 Мастер надел свой прославленно-ославленный писательский халат и занял место на своем месте; руку — уже не на уровне школьника — игриво держа на вихрастой макушке Венгрии. Блеснул шелковый отворот; легко можно было заметить длинный волос, в котором, как на волнорезе, отражался вечерний комнатный свет. (На следующей странице с волнением прилагаю достоверное изображение одной детали из шапки великолепных волос. Надеясь доставить большую радость поклонникам.)

«Любовь моя, — сказала мадам Гиттуш, — не тряси волосами». Он по-собачьи посмотрел в ее сторону. «Вот, пожалуйста, и здесь колтун! Чего ты так скребешь голову?» — «Творческая неудовлетворенность», — хмыкнул он. «А я, значит, порядок наводи», — бухтела для виду женщина. Она хлопотала над чаем. «Граф Грэй»? Не «Граф Грэй»? — возникает всегда вопрос. В этот момент раздался плач Донго Митич. «Что мне делать?» — спросил мастер. «Что-что, накрой ее», — состроила мину женщина. Мастер на цыпочках засеменил к кроватке. Миточка разочарованно уставилась на папу заспанными глазами королевы. «Мишку». — «Хорошо, — кивнул отеческий мастер, — ведь я у тебя хороший папа, принесу мишку». С этими словами он хотел было принести мишку, но, когда наклонялся, поскользнулся пяткой на паркете, потерял равновесие, пол ушел у него из-под ног, и со всего размаха он пнул кроватку, планочки с треском обрушились, и мастер, как какой-нибудь левый защитник — активному связующему, вмазал Донго Митич по цветочному ангельскому лицу пяткой. «Ах, я свинья», — сказал он коротко. Вбежавшая мать подхватила младенца, отец, растянувшись на полу, неоднократно. Изо рта девчушки сочилась кровь. «Какая я свинья», — сказал он теперь между делом. Волнения улеглись. Всхлипывания девочки и зловещее клокотание кранов («Прокладки, прокладки Франца!») служили своеобразным демоническим фоном к словам Эстерхази, которые должны были последовать…

Он рассеянно помешивал свой чай («Граф Пээй» — снова только щепотка, для вкуса»), листая книгу господина Дежэ. «Как хорошо, когда кого-то зовут Дежэ»; — думал он про себя. Мадам Гитти положила себе в чай сахару. Мастера это движение своим практическим и живописным полетом заставило остановиться. «В нем есть сахар?» — спросил он, имея в виду свой чай. «С чего это?» — ответила она устало, потому что уже был вечер. «Это не упрек, а вопрос», — примирительно сказал Эстерхази мадам Эстерхази. А затем примирение продолжилось: книга господина Дежэ, потеряв достоинство, приземлилась на кафель кухни, потому что ведь мастер — отодвинув ужин в сторону — встал и поцеловал жену в шею. «Еще», — сказала женщина в тот момент, о котором можно догадаться. «Дорогая, — сел мастер обратно, — дорогая… Где соль?» — «На своем месте». После коротенькой паузы, за которую мышцы, вероятно, напряглись и расслабились, мастер вскочил и принес соль. «Проси чего угодно», — склонился он перед женой. «Прошу соль», — сказала она, улыбаясь. «Радость поселилась меж твоих глаз. Это хорошо». — «Ошибаешься, — ответил мастер, у которого начинало портиться настроение, — это мой нос».

«Ты меня любишь?» — «Люблю».

Мастер сел в большое и милое, необъятное кресло и стал сжимать ладонь. В начале сезона кожа содралась — за это даже не всегда полагается штрафной удар! — а постоянная работа обеспечивает протяженность раны во времени, усыпляя бдительность обладателя раны тем, что вид раны все более утешителен. Не густо, скажу я вам: вид ее все более утешителен. Не всякий шлак удавалось из нее вымыть, таким образом, спонтанно возникали островки, которые при надавливании «выделяли гной». (Ибо мастера так расстраивала все растущая численность пустых, как консервные банки, человеческих отношений, что случись ему, то ли «под открытым небом», то ли в самом начале спуска в метро, увидеть у какого-нибудь мужчины на руке, на ладони, россыпь чертовски похожих на его стигматы ран, он с ним заговаривал: «Тоже малый стадион?» И какими разными были ответы!)