– Давным-давно я глаз не видел милых. Что на душе – и передать не в силах. Как я тоскую по тебе, – ты знаешь, Да и сама меня не забываешь. Близки мы были, Неразлучны были, Клялись в любви, В сердцах любовь носили. Жаль, что не в стенах монастыря случилось[4], Что юной, нежной ты ко мне явилась, Прекрасную Инъин напоминая, Весеннее тепло в душе рождая. О, можешь ли еще хоть раз явиться, Чтобы в душе навеки поселиться! Едва увижу облик несравненный – И вот уж лезть готов я через стену, Чтоб к западному флигелю проникнуть И телом и душой к нему приникнуть[5]. – Мой друг! Разлуке оба мы не рады. Не встретятся на расстоянии взгляды. С тех пор, как бросил ты меня жестоко, Мне холодно на ложе, одиноко. Как щепка, сохну, Думая о друге, Лишь лютня делит Все мои досуги. Тебе тяжка разлука, милый? Знаю. Сама я с ног валюсь, вздыхаю, таю. Проходят ночи, Опьянена я Желаньем встречи. Бессонны очи… Бессвязны речи… Лишь о свидании с тобой мечтаю И в думах этих время коротаю. Явись же мне, Избавь меня от муки! Шаги слышны, Шум ветра ли в бамбуке? Я от письма невольно отрываюсь, Прислушиваюсь, в ожиданьи маюсь… Нет, то цветов чуть колыхнулись тени – Чист, как водица, лик луны осенней.

После исполнения двух романсов на мотив «Овечки с горного склона», Хань Даого велел жене подать вина. Ван Шестая поднесла гостю полную чарку.

– Барышня Шэнь, – говорила она, – ты ведь знаешь романсы на мотив «Застряла в решетке южная ветка». Спой-ка батюшке.

Барышня Шэнь переменила мотив и запела:

Как прежде смотрел на тебя я, Восторгом любовным согрет! В цвету, как весна молодая Красотка осьмнадцати лет. Волос твоих черные тучи И прелесть молочных ланит, И взгляд ослепительный, жгучий, – Все счастье и радость сулит. Быть знатной тебе надлежало, Тобой и дворец бы блистал! Какая досада и жалость, Что продана в злачный квартал. Как прежде смотрел на тебя я, Мой нежный весенний цветок! Томилась, в пыли прозябая, И вовремя я не помог, Манеры твои горделивы, А голос – так мил и несмел! Но талию гибкую ивы, Не первый я лаской согрел. Твой облик чарующе нежный И страсть утоляющий взор… Как жаль мы не встретились прежде, Познала ты боль и позор.

Романсы на мотив «Застряла в решетке южная ветка» сразу напомнили Симэню первую встречу с Чжэн Айюэ. Он остался очень доволен. Ван Шестая, обрадованная тем, что угодила гостю-ценителю, опять наполнила до краев чарку.

– Батюшка, – улыбаясь, говорила она Симэню, – прошу вас, пропустите еще чарочку. Не торопитесь. Это только вступление. Барышня Шэнь еще споет, сколько вы пожелаете. А потом, может, к себе ее позовете. Она и матушек усладит. У вас, батюшка, кто поет?

– Больше барышня Юй в последнее время, – отвечал Симэнь.

– Но барышня Шэнь берет ноты и повыше ее, – продолжала Ван. – Когда пожелаете ее позвать, мне скажите. Я велю паланкин нанять и к вам проводить.

– Барышня Шэнь, – обратился к певице Симэнь, – я за тобой на осенний карнавал пришлю. У меня гости будут. Пойдешь?

– Разумеется! – согласилась певица. – Только дайте знать. Не посмею ослушаться.

Симэню понравился такой ответ певицы.

Во время пира Ван Шестой было неловко любезничать с гостем, поэтому, попросив Шэнь Вторую спеть еще, она шепнула Хань Даого:

– Ступай попроси слугу проводить барышню к супруге Юэ Третьего.

Перед уходом барышня Шэнь поклонилась Симэню. Тот протянул ей в награду узелок с тремя цянями серебра, который он достал из рукава. Певица тотчас же грациозно склонилась перед Симэнем в земном поклоне.

– Значит, восьмого я пришлю за тобой слугу, – сказал он.

– Вы, батюшка, только скажите Ван Цзину, а он мне передаст, – посоветовала Ван. – Я сама за ней слугу пошлю.

Барышня Шэнь откланялась и удалилась, сопровождаемая слугой. Ее проводил и Хань Даого. По договоренности с женой он ушел ночевать в лавку, оставив ее наедине с Симэнем. Они поиграли немного в кости, осушили по чарочке, но такое времяпрепровождение их явно не устраивало. Симэнь сделал вид, что ему требуется выйти по нужде, а сам последовал прямо в спальню хозяйки, где, запершись, они отдались любовным утехам.

Между тем Ван Цзин вынес светильник и присоединился к пировавшим в передней комнатушке Дайаню и Циньтуну.

Ху Сю полакомился и выпил украдкой на кухне, отпустил повара и, постелив циновку в небольшой комнатке с алтарем поклонения Будде, лег спать, но немного погодя проснулся. Надобно сказать, что комнатка эта отделялась от хозяйской спальни всего лишь тонкой дощатой перегородкой, Ху Сю и разбудил голос хозяйки. Решив, что Симэнь давно ушел, а в спальне почивают хозяин с хозяйкой, слуга поднес к стене светильник, проткнул головной шпилькой оклейку и стал подглядывать в щелку. В спальне ярко горела свеча, и Симэнь как ни в чем не бывало делил ложе с Ван Шестой. Ее ноги были привязаны к спинке кровати, а на Симэне была только короткая шелковая куртка, снизу он был обнажен. Ху Сю наблюдал, как Симэнь Цин взобрался на Ван Шестую, и они задвигались навстречу друг другу, и слышал громкие звуки, возникавшие при соприкосновении двух тел. Хозяйка щебетала на все лады, и страстные любовные звуки сливались воедино.

– Мой милый! – послышался, наконец, голос Ван. – Делай со мной, что только пожелаешь. Ведь я вся, как есть, принадлежу тебе и только одному тебе.

– А что если твой муж разгневается? – спросил Симэнь.

– Да как он посмеет гневаться, этот рогоносец! – воскликнула Ван. – Будь он хоть богатырь семи пядей во лбу, все равно тобой же живет.

– Если ты меня любишь, – говорил Симэнь, – я вот соберу серебра да пошлю твоего мужа вместе с Лайбао на юг. И пусть там остается. Заведет склад и товары будет закупать. А тут и приказчик Гань управится. Мне как раз закупщика и сторожа в тех краях завести необходимо.

– Он на юге не раз бывал, его и пошли, – поддержала Ван Шестая. – Чего ему дома околачиваться? Он и сам говорит: привык, говорит, разъезжать, так из дому и тянет. Он ведь с малых лет на реках и озерах. Мастер по торговой-то части и в товарах толк знает. Как бы хорошо его отправить! – я б ему бабу подыскала. Не нужен он мне. Я с тобой хочу быть. Куда ни сунешь, туда с радостью пойду. От души говорю. Пусть меня гром разразит на этом самом месте, не лгу.

вернутьсявернуться