Не услышь такого Цзиньлянь, все б шло своим чередом, а тут ее будто ножом по сердцу полоснули.
– Ах он, изменник проклятый! – выругалась она, и у нее градом полились слезы.
Цзиньлянь громче обычного заиграла на цитре и запела:
Суд убийцу дерзкого порой прощает, Сердце девичье измен не забывает, Бог поправшего любовь да покарает! Все мне прошлое вокруг напоминает… Я люблю его безмерно и бессильно, Сердцу нежному одна тоски причина, Лишь одна его снедает грусть-кручина, Слез уже не удержать – текут обильно! Я зову тебя, бандит и шаромыжник! Для тебя солена, для тебя остра я, Хочешь – сладким сахаром во рту растаю? Что б ты мог разнообразьем насладиться Буду хрупкой, словно черепица, А назавтра – толстой, как булыжник. Но ты меня оставил, блудодей, Персик сладкий, сочный позабыл, Крутишься с другою, что ни день – Финик сморщенный тебя пленил. Я ошиблась, обнаживши грудь, Но теперь меня не обмануть!Припев:
Ночь бездонна, сердцу не забыть его, Зря моя весна ушла стремительно. И начало прячется в тумане, И конец — в бессмысленном обмане.И далее:
Да, бабой лучше не родись – В чужих руках судьба и жизнь. Глупо каюсь я в слезах, Что любимый – вертопрах. «С первой встречи нашей, милый, Будем вместе до могилы», – Так мечтаем мы, дурехи, Бабьи головы, ой, плохи! Скрыли тучи горы Чу[1], Смыли волны Синий мост[2], Я к тебе в мечтах лечу, Встреча, как сиянье звезд, Далека. Моря и реки Пики гор и города Разделили нас навеки Мириадами преград. Были рядом, и тогда В том единстве было скучно Разлученным жизнью душам. Мост сметен – кругом вода! Разобщились берега. И ручьев соленых сток Унесла волна в песок. Писем нет, и мой бессмыслен крик, Кому мне про любовь свою сказать, Напрасно вновь стремлюсь на Янский пик[3] – Земля черства, а Небо – не достать! Душа во мне затрепетала вдруг… Постой! Я знаю – в этот самый миг, Мой искуситель дорогой, мой друг, В чужое лоно страсти ты проник.Припев:
Ночь бездонна, сердцу не забыть его, Зря моя весна ушла стремительно. И начало прячется в тумане, И конец — в бессмысленном обмане.Пируя с Пинъэр, Симэнь услыхал игру на цитре и спросил:
– Кто это играет?
– Матушка Пятая, – ответила Инчунь.
– Она, оказывается, еще не спит? – удивилась Пинъэр. – Сючунь, ступай, позови матушку Пятую. Скажи, матушка, мол, приглашает.
Сючунь удалилась, а Пинъэр велела Инчунь приготовить ей за столом место, поставить чарку и припасти палочки.
Наконец появилась Сючунь.
– Матушка Пятая уж и волосы распустила, не придет, – объявила она.
– Инчунь! Пойди теперь ты позови, – не унималась Пинъэр. – Скажи, матушка с батюшкой приглашают.
– Калитка заперта, и огня нет, – сказала вернувшаяся Инчунь. – Спать, наверное, легла.
– Не верю я этой негоднице! – заявил Симэнь. – Пойдем вместе и приведем сюда. В шашки сыграем.
И они с Пинъэр пошли вместе. Долго стучали в садовую калитку, пока им не открыла Чуньмэй. Симэнь повел за руку Пинъэр прямо в спальню Цзиньлянь. Она сидела, прижавшись к пологу. Рядом лежала цитра.
– Ах ты, негодница! – заговорил Симэнь. – Сколько раз тебя звали? Почему не идешь?
Цзиньлянь не шелохнулась. Вид у нее был мрачный.
– Несчастная я, – наконец прошептала она. – Сперва в холодной комнате бросил, живи как хочешь, а теперь пристаешь? Что обо мне беспокоиться? Лучше других развлекай.
– Вот чудная! – недоумевал Симэнь. – И зубы проела, да губы остались – болтать есть чем. Сколько сестрица Ли тебя звала в шашки играть, а ты уперлась.
– Что же это с тобой, сестрица? – вмешалась Пинъэр. – Я и шашки достала. Пойдем со скуки на чарку вина сыграем, а?
– Идите играйте, сестрица, – отказывалась Цзиньлянь. – А я и непричесанна. Нездоровится мне. Я лягу. Вам хорошо, вы и веселитесь, а у меня в чем душа держится. Ладно, если воды глоток за день пропустишь. Как погляжу на себя – что от меня осталось?!
– Да ты все такая же! Ничего с тобой не случилось! – уверял ее Симэнь. – А не по себе, давно б сказала. Я доктора приглашу.
– Не веришь? Вели Чуньмэй зеркало подать. За эти дни я на себя не похожа стала.
Чуньмэй подала ей зеркало. Она подошла к светильнику и посмотрелась.
Да,
Я в зеркало глядеть стыжусь – Краса без милого иссякла. От ласк запрусь и откажусь, Но как одной в постели зябко!Симэнь взял у нее зеркало и тоже погляделся.
– Почему же я не худею? – спрашивал он.
– Сравнил себя со мною! Ты ешь и пьешь сколько влезет. Вон до чего разъелся. Тебе б только над другими издеваться.
Симэнь Цин, ни слова не говоря, подсел к ней на постель, обнял и поцеловал. Он проник рукой к ней под одеяло, но Цзиньлянь была одета.
– А ты и правда похудела, – сказал он, касаясь ее талии.
– Ишь, негодник! – вскрикнула она. – Я и так замерзла, а ты лезешь холодной рукой. Думал, я притворяюсь?
Да,
Выдохся яблони нежный цветок, Стан исхудал, и повис поясок.Лишь сказала:
Покатились слезинки-жемчужинки По лицу моему изможденному. Как страдаю одна, как мне нужен ты, Сердце путает слезы со стонами. Постарела, слегла, стала жалкая, Жемчуг слез весь до капли исплакав я. И опять повторила припев: Ночь бездонна, сердцу не забыть его, Зря моя весна ушла стремительно. И начало прячется в тумане, И конец — в бессмысленном обмане.Как она ни упиралась, Симэнь все-таки увел ее к Пинъэр, где они сыграли в шашки и выпили по нескольку чарок вина. Когда Цзиньлянь собиралась уходить, Пинъэр заметила недовольство на ее лице и подговорила Симэня пойти к ней.
вернутьсявернутьсявернуться