И далее:
За ширмой из пятнистого бамбука[6] Стоит твоя забытая подруга, Как хризантема пышная в цвету. Поют беспечно птицы на лету… Вдруг… двум сорокам[7] верить ли с испуга? Ужели гость желанный с юга. Послала я форзицию[8] любви. Найти тебя, мой херувим, Пришел ли ты, еще страшусь поверить, Вот дереза[9] приветствует у двери, Мне нарядиться не успеть теперь, И, сжавши розу, я открыла дверь. Слюны моей сирени ароматы, На шпильках – разноцветные агаты, Хуннян-цветок[10] тебя, не торопясь, Ввела в опочивальню, юный князь. В игре под персиком янтарным, Тебе цветком я буду парным[11]. Кувшинкой золотой в руке Под лотосом на стебельке[12]. Как яростно стремились мы друг к другу! Зачем же астру, жалкую прислугу, Послал цветок граната передать[13] И к розам на кусту[14] прилип опять?Цзинцзи кончил петь и опять стал просить у Цзиньлянь ключ:
– Матушка, отдайте ключ. Приказчики, наверно, заждались, и батюшка того и гляди пожалует.
– Ишь, какой хороший! – отвечала Цзиньлянь. – Ловко у тебя язык подвешен. Вот обожди, пусть только батюшка спросит, скажу: напивается, мол, неизвестно где, и ключи теряет, а потом у меня в комнате ищет.
– Ну что вы! – взмолился Цэинцзи. – Вам бы, матушка, только палачом-мучителем служить.
– Да отдай ты ему! – уговаривали Цзиньлянь матушка Пань и Пинъэр.
– Скажи спасибо бабушке с матушкой, – наконец вроде бы согласилась Цзиньлянь, – а то заставила бы тебя петь до самого заката. Наговорил с три короба: сто, мол, спою, двести, а сам две пропел и крылья расправил. Только улететь тебе не придется.
– Про запас есть у меня две песенки, дорогого стоят, – проговорил Цзинцзи, – на мотив «Овечки с горного склона». Могу в знак моего сыновнего послушания усладить ваш слух, матушка.
И он запел:
Уж месяц слезами умыта. Брат милый, когда ты придешь? Тобой, золотым позабыта, Цена мне теперь — медный грош. Меня неразорванной девкой Ты взял, необузданный зверь, Теперь, возгордившись, с издёвкой Презрел мою жалкую дверь. Не выкупил тело из клетки, Отбросил под звон медяков. Мне мамкиной алчущей плётки Не сбросить постыдных оков. Вновь путь освещаю полночный В надежде потешным огнем. Напрасно – мой ангел порочный Не вспомнит ни ночью, ни днем. Увяла, осунулась с горя, И губы искусаны в кровь, И эхо, без устали вторя, Всё кличет тебя вновь и вновь. А сластолюбивая ведьма Торгуется мной задарма. Дырявых монеток плети[15] Ее набивают карман.И далее:
Сестрица быть хотела знатной, Одеть себя в парчу и злато, А я влюбился сгоряча И ей молился при свечах. Вновь душу мне не заморочишь? С мамашкой алчною уймись! Легка, как вязовый листочек, Бездушна, как сухая кисть. Тебя, как старую монету, Всяк норовит скорее сбыть – Сплошная дырка – тела нету, Тебе бы палку раздобыть! Злословя сальными губами, Твой зад раздели догола, В ущельях тискают, капают, — Кому себя ты раздала! Любимая, тебя завертят И в глину липкую сотрут. Тебе теперь до самой смерти Не отыскать любви приют. Мне, злату яркому, негоже Мешаться с комом нечистот – Он блеск мой мигом уничтожит, И ценность тут же упадет.Цзинцзи умолк. Цзиньлянь хотела было попросить Чуньмэй наполнить ему чару, но тут появилась Юэнян. Заметив на каменной террасе кормилицу Жуи с Гуаньгэ на руках, она обратилась к ней с укором:
– Ребенку чуть полегчало, а ты, сукина дочь, скорее на ветер выносишь?! А ну, ступай сейчас же домой!
– Кто это там говорит? – спросила Цзиньлянь.
– Матушка Старшая пришла, – ответила Сючунь.
Цзинцзи схватил ключ и стремглав бросился из комнаты. Женщины вышли навстречу Юэнян.
– А зять Чэнь зачем сюда приходил? – спросила она.
– Сестрица Ли устроила угощение, нас пригласила, – говорила Цзиньлянь. – Зять Чэнь за одеждой заходил, ему тоже чарку налили. Присаживайтесь, сестрица! Вино такое сладкое! Выпейте чарочку!
– Нет, благодарю, – отказалась Юэнян. – Старшая невестка У и золовка Ян домой собираются. А я вспомнила о ребенке. Дай, думаю, пойду посмотрю. – Она обернулась к Пинъэр: – Ребенка на ветру держат, а тебе и дела нет! Не зря же тетушка Лю говорила, что он простужен!
– Мы тут матушку Пань угощали, – оправдывалась Пинъэр. – Мне ж в голову не пришло, чтобы эта негодница вынесла ребенка на ветер.
Юэнян с ними присела, но задерживаться не стала и удалилась к себе.
– Иди, пригласи бабушку Пань, матушку Пятую и матушку Шестую, – наказала она Сяоюй.
Цзиньлянь с Пинъэр напудрились и вместе с матушкой Пань направились в дальние покои, где составили компанию старшей невестке У и золовке Ян, а с заходом солнца вышли с Юэнян к воротам проводить ее гостей до паланкинов. Они остановились у ворот. Первой заговорила Юйлоу:
– Пока хозяин в доме смотрителя У пирует, давайте сходим в дом Цяо, посмотрим, а?
– У кого от того дома ключи? – спросила у привратника Пинъаня хозяйка.
– Если матушка изволит пойти посмотреть дом, ворота там открыты, – отвечал Пинъань. – Там Лайсин за работой мастеров следит.
– Вели мастерам выйти, пока мы осмотрим дом, – наказала Юэнян.
– Не беспокойтесь, матушка, – успокоил ее Пинъань. – Мастера в четвертой большой комнате глину месят. Им тогда велят выйти.
Юэнян, Цзяоэр, Юйлоу, Цзиньлянь и Пинъэр сели в паланкины, и нанятые носильщики перенесли их через улицу. Женщины миновали парадные ворота и очутились в трехкомнатной постройке с теремком наверху. Юэнян пожелала подняться наверх, но не успела она дойти и до половины крутой каменной лестницы, как поскользнулась и, крикнув с испугу, кое-как удержалась, зацепившись за перила.
вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться