У Размазика вопрос этот стоял весьма актуально.

Ну, чего тут ответить врачу-душеведу? Молчу. Сокрушённо.

– Ты вот что, лейтенант. Чего жизнь-то портить? Много на тебе сходится. Давай, признавайся, лучше будет. И оружие дома было. С войны, а? Давай. С кем не бывает?

Во! Всё знают, всё ведают. Где-то, кому-то, точно и не помню. Хвастал. Батька с войны привёз. В оттоманке хранил. Два ТТ новенькие. Мамаша на помойку выбросила. Крёстный, дядька Мишка подтверждал: «Эх, дура Катька – твоя матка, на помойку такие машинки!» Сокрушался. А как я-то переживал. По сю пору. (В последние годы – особенно).

Чего уж тут отрицать?

– Ну да. Ну, хотел бы. Но – один! Дорогие товарищи, зачем мне семь-то? – воззвал я к трибуналу. Особому.

Помолчали.

Майор крутанул пальцем ПМ на столе:

– Один? Да. Такой бы?

Я с отвращением скривился:

– Больше уже не хочу. Не то слово. Мне сейчас и мой-то осточертел.

Хлопнул себя по правому боку. Где в кобуре – мой, штатный. С двумя обоймами.

Повисла некоторая пауза. В тишине библиотечной. До меня стало доходить…

Я сидел к ним левым боком. Как вошёл. Справа они меня и не видели. Врач скосил один глаз на старлея. Тот выпучил оба. Старшой подобрал свои могучие плечи.

«Ну их на хер, – думаю, – Надо стравить пар-то».

Жалостливо извиняюсь:

– В караул я заступаю. Да глаза б мои не видели. Ни склад этот, ни стволы с пистолетами.

Сейчас бы им пожаловаться. На самого себя. На дурака. Мог бы в Кремле служить, так нет же… Напросился. Сам.

Махнул я рукой. Машинально. От безнадёжности.

Старший подал голос. Впервые. Задумчиво:

– Да-а. Семёрка тебе, пожалуй, ни к чему. Ну, идите.

И вдруг рассмеялся довольно зычно:– Пистолет ему свой дать почистить, что ли?

8. Мистика

Ночью не тревожили. Допросами. Отстоять дали спокойно. В ночном карауле. Дрых я (между нами говоря).

Утром зашёл Павлючина. Вчера он приехал. Я его не видел ещё. Отпустили, значит. А иначе как мне? Кто служить-то будет? Мне вчера ведь вечером в библиотеке весьма вдумчиво втолковали. «Те кто надо» втолковали. Ну, ошибся. С кем не бывает? Отдай и, как говорится, «я всё прощу». Они ж не будут зря болтать-то.

Склад открывать свой Павлюк собирался. Вот. Значит, и на должности оставили. Об этом всём я и решил спросить у Володьки:

– Ну, как? Отдал шпалеры?

Павлючину ничем не пробьёшь. Представляю, как с ним мучаются на «беседах».

Спокойно чуть скосил на меня взоры свои под толстыми линзами:

– Шуточки у тебя.

О! Кстати. Приказ Дьяка никто ж не отменял: за всеми следить, всех просеивать. А чем мой начальник лучше? Ведь он со мной ни единым предложением, ни единой мыслью после кражи этой не поделился.

Так что я, шутя. Продолжаю:

– А Дмитриев, как? Тоже не вернул ни хрена? Его тоже отпустили?

– У него багаж вскрыли. Нашли окуляры от ПУАЗО [67] , – сообщает мне, не моргнув, начальник.

– И тоже отпустили? – поражаюсь я.

– Они списанные, – презрительно бросил мне Павлюк.

Пошёл на любимый склад. Вроде без мешка.

Дьяк и Феркес тоже вернулись. Всех отпустили, стало быть. Значит, бурение продолжается, расширяется, углубляется.

Однако из караула на «беседы» впредь не дёргали. Меня лично. Других – не знаю. И крутился-вертелся у нас постоянный конвейер. Из библиотеки в клуб, потом в кабинет зама какой-нибудь. Два-три раза в день – стало обычным распорядком.

Сменился, пришёл домой. Развесил портянки. Попович дал чаю. Интересуюсь без задней мысли:

– Дмитриев окуляр от ПУАЗО к себе во Львов экспортировал. А чего бы нам с тобой прихватить?

Сам пишу в настенный «дембельский» календарь коротенько пережитые сутки. Борька обещал сгущёнку дать с ложки. Он с ней дружил. Даже варил её от избытка чувств. Однажды варил, заснувши. Все стены на кухне чтили память двух банок.

Назидает мне снисходительно однополчанин-сожитель:

– Не знал бы тебя, облупленного, счёл, что приглашаешь тоже вывезти награбленное. К примеру, эти самые. Из великолепной семёрки. Но ты их не мог попялить. Столько. Я твою рожу помню тогда. На складе. Измученную. Было на ней написано: «Да куда же столько-то?» Один бы ты заныкал. При твоей болезни к детским игрушкам. Так что – молчи уж.

Только я рот открыл о «беседе» с «Мальборой», пришёл Мишутка. Прямо с порога:

– Чай хлебаете, лентяи-геофизики? А рюмку выкатить, слабо?

Борька, хоть и употребив сгущёнки, пошёл навстречу весьма неожиданному мишкиному предложению:

– Как расценивать ваш демарш, товарищ начальник? Деректива Генштаба?

– Сам не знаю. То ли в шутку, то ли нет. Сами решайте.

Зная, что по пустякам Минька даже заикаться о спиртном не станет, говорю сокрушённо Бобу:

– Как нас там волшебник штаба обозвал? Лентяями и геофизиками? Я – лентяй. А ты, стало быть? У тебя и «Разведочная геофизика» под подушкой, как жила рудная залегает. Вот ты и идёшь в чулан на поиски. Полезной спиртовой жидкости.

Я давно нащупал «слабое» место бобовое. Спросишь его, к примеру: «Слышь, ты, справочник геофизика. Напомни-ка. Гамма-каротаж [68] как делают? Вниз по скважине или вверх?» С чувством юмора у Поповича – нормаль, он будет рад поржать, но дальше из него можно верёвки вить.

Принёс добытчик пузырь. Чистого. Сели. К инициатору-зачинщику предельно нежно обращаемся:

– Внимаем. Излагай. Оценить ручаемся.

– Скоро все узнают. Но вы первые. Приближаемся к наивысшей точке. Командующий округом! Генерал-полковник Тавров! Нас посетят, – Мишутка не был любителем помпезности, но постарался выжать из ситуации максимум.

Мы на секунду замерли.

– В одном ты прав, штабной посланник. Клюкнуть надо. Не за приезд, конечно. Когда ещё удастся? – Попович не зря с учебниками дружил. Даром это не проходит. Мыслил грамотно.

– Это всё? Или ещё чем полоснёшь? – судорожно глотнув воды, еле отдышавшись, решил сумничать я.

– Чует, ох, чует, проказник, – теряя напускную деловитость, мягчел ПНШ, – Данные агентурные есть. Всех нас в части соберут. Через день-два. А тут, – Мишка рукой весело махнул вокруг себя, – Осмотрят. Всё!

– Это как? Обыщут, что ли? – Оторопел сожитель мой. Геофизические справочники о таком действе сведений не представляли. Понималось с трудом.

– За что купил, – лаконично отрезал штабист наш.

И за это мы тоже шлёпнули.

– Ты бы стенгазету свою убрал, репортёр Сика-ёковый. От греха, – душевно присоветовал мне Миха. И смахнул слезу со щеки.

– Не-е-ет. Почему это? Мне нравится. Он правду там отличает. Про меня и про нас, – ещё более задушевно воспротивился Борька. – Я в моём дембельском только даты чиркаю. А тут…

Боб не мог высказать, что хотел. Я тоже.Но к общему мнению мы пришли. Прилично набравшись. Командующего округа решили встречать цветами. Если он пришлёт нам телеграмму.

С утра капитан-прокурор к себе завлёк. Во второй раз. Я-то по дурости ему: «Здравия желаю, доброе утро, как здоровьичко?…» То есть: я вас помню, мне очень понравилось, всегда рад, если вы меня опять, значит и вам тоже…

«Мучному червю» это всё было глубоко по… Или совершенно до… Стал он меня нудно и с повторами расспрашивать об оттисках на пластилиновых печатях.

Я возник:

– Так рассказывал всё уже в прошлый раз.

Червь невозмутимо:

– Может, кому-то другому и поверил. Потрудитесь отвечать мне.

У меня ум за разум заехал совершенно. Хотел ему рассказать толковую версию, что мы накануне с Бобом перед сном выстроили. Да он меня заколебал. И версию я забыл, и плюнул. На добровольную помощь следствию.

А он меня ещё мордой по полу возил-возил. Кто да за что наградил? Подчинённого моего Искама отпускал? А я уже и Искама этого вспомнить не мог.До обеда тянулась эта пытка. Дольше!

Я пришёл в столовку почти последним. Чего-то там слопал, уходить,… хвать, а моей фураги-то и нет. На вешалке в предбаннике одна висит похожая, но не моя. Околыш чёрный, размер подходит. На этом сходство кончается. Да что я, свою фурагу не узнаю, что ли?