– Следствие закончится – узнаете.

– Жалкие вы служаки, примитивные человечки!..

– Не горячитесь, Ариян. Соберитесь с мыслями, может, вспомните какие-то факты, способные пролить свет на произошедшее. А сейчас отдыхайте.

* * *

Меня вернули в камеру, принесли обед. Есть не хотелось. Уже ясно: с Коробко случилось что-то серьезное. Раз он сам не может дать показания, значит, или тяжело ранен, или, что самое вероятное, убит. Каким образом – придется еще доказать. Несчастный был человек – родился физическим и духовным уродом… Должно быть, его физическое уродство на Украине было заметно особенно сильно, ведь украинцы, как правило, крупные, красивые люди, широкие по натуре, большие любители гулять и веселиться. Какое необъяснимое смешение генов наделило его такой отталкивающей внешностью! Маленький, чернявый, тощий, весом чуть больше пятидесяти килограммов, и невероятно злобный. Похоже, он был зол на Бога и людей и искал возможности доказать свое превосходство над кем-нибудь, а работа следователя как раз и дала ему такую возможность. В таких случаях особенно беспощадны бывают по отношению к высоким, рослым и красивым. Именно такие ошибки природы, физически и психически ущербные люди, составляют большую часть криминального мира, являясь основным источником преступлений, а оказавшись у власти, терроризируют всех, кто находится в зависимом положении по отношению к ним.

Я почему-то вспомнил Георга Артавазяна, университетского преподавателя по гражданскому праву – невысокого, страшно худого человека с большими голубыми глазами. Если по итогам экзамена оказывалось много двоек, он ходил радостный, весело улыбаясь и потирая руки. А если курс хорошо готовился и сдавал успешно, мрачнел и в злобе стремительными шагами покидал аудиторию. Позже я понял, что он был настоящим человеконенавистником. Помню, однажды Аида, моя подруга из деканата, дала мне списать курсовую работу одного отличника. К моему удивлению, Артавазян поставил мне «неуд» и указал на множество ошибок в работе. Я с улыбкой вспомнил, как пошел к нему выяснять, в чем причина такой низкой оценки.

– Нечего выяснять, смотрите в курсовик – там все указано!

Я взял оригинал курсовой и, несмотря на все протесты Аиды, зашел к декану. Тот посмотрел, сравнил две работы, посмеялся:

– А тебе не стыдно, что списал? И еще имеешь наглость говорить о справедливости!

– В этой части, Агасей Аршакович, – так звали нашего декана, – признаюсь, я не прав. Но Артавазян необъективен, а это хуже, чем студенческая шалость.

Если бы преподаватель поставил мне «неуд» за списывание, я бы, разумеется, согласился. Но он проявил явную пристрастность. Почему-то Артавазян недолюбливал меня и не скрывал этого, даже не отвечал на мои приветствия, сталкиваясь со мной в коридоре. Может, потому что я на голову выше и на сорок килограммов тяжелее его? На факультете уже заметили, что всех рослых, спортивных и более-менее симпатичных парней он «гоняет» беспощадно. Позже он занимал высокие должности в правоохранительных органах республики, где окружил себя такими же хилыми, болезненными, невзрачными людьми. При этом он был грозой для всех, кто имел несчастье пересечься с ним, но безропотно, с трепетом выполнял любые указания начальства.

Но какую свинью подложил мне Коробко! И какими странными бывают повороты судьбы. Разве мог я когда-нибудь представить, что окажусь в Туле, в одном гостиничном номере с этим человеком, а потом из-за него попаду под подозрение в убийстве и окажусь в следственном изоляторе? Воистину, пути Господни неисповедимы.

Скоро конец рабочего дня. Должно быть, меня оставят здесь еще на сутки. А может, объявят соучастником Гаврилы Принципа?.. [50] Жаль, конечно, если Коробко все-таки погиб – как-никак, живое существо. Даже гадюка и скунс имеют право на жизнь, ведь Бог создал мир таким разнообразным. А люди, несмотря на внешнюю схожесть, внутренне столь же разнообразны, как и животные: одни – хищники, другие – трусливые зайчики, третьи – вольные птицы, четвертые – хладнокровные змеи или рыбы, и так далее… Итак, если Коробко мертв, обязательно проведут судебно-медицинскую экспертизу. Если застрелился – еще и баллистическую. Мать вашу! Это же еще несколько дней займет, а если не торопиться, то и несколько недель! Нет, Ольга меня не бросит, она моя подруга и очень порядочная женщина. Представляю ее состояние! Должно быть, она сейчас борется за меня. А если нет? Я же торчу здесь, потому что не хочу даже имени ее называть, чтобы не скомпрометировать, хотя мог бы попросить ее вызвать. Она даст свидетельские показания, расскажет, что мы все это время находились в одной комнате, подтвердит мое алиби, и дело с концом. Это же элементарно! Впрочем, думаю, и без того все закончится успешно. Незачем бросать тень на бедную женщину, ей и так нелегко приходится в жизни.

Интересно, какой вариант она предпочтет? Меня могут продержать здесь долго, но все будет шито-крыто, а кроме того, я все равно выйду из этой истории чистым – ведь фактически нет никаких доказательств моей причастности к смерти Коробко. Или же Ольга может прийти и дать показания, невзирая на возможные осложнения по службе и подмоченную репутацию из-за якобы интимных отношений с молодым подчиненным, по ее же рекомендации представленным к награде. Бюрократическая машина легко наказывает и репрессирует, но когда приходит время принимать решения, связанные не с наказанием, а с оправданием, никто не станет торопиться. Каждый будет стараться доказать, что это не он, а кто-то другой принял ошибочное решение. Или, наоборот, попытается приписать мне хоть какую-то вину – пусть даже косой взгляд на королеву Непала…

– Товарищ старший лейтенант, ужин.

– Что там у тебя?

– Квашеная капуста, сарделька, винегрет, блинчики с картошкой.

– Ого, прямо «Метрополь»! Что это вы так разошлись, ребятки?..

Сюда бы Иветку – вот бы она убедилась, где настоящий «Метрополь»! А интересно, как бы повели себя Мари и Иветта, оказавшись в таких условиях? Должно быть, Мари сидела бы в углу, поджав свои красивые длинные ноги, и со слезами молилась. А Иветка разревелась бы, бурно и безутешно. Не дай Бог! Они не для этого созданы, они – украшение природы. Их удел – давать счастье людям, рожать красивых детей, любить своих мужей, а может, и не только мужей. Нет, по отношению к Мари я свои сомнения снимаю. А Иветка… ну, смотря какой муж попадется. Как можно любить Бориса? Могу себе представить, каков он: умный, серьезный, лишенный эмоций – счетная машина, а не человек. Что ж, у каждого своя судьба и свой выбор. Если Коробко покончил с собой – он тоже сделал свой выбор. Так устроен мир.

* * *

– Товарищ старший лейтенант, на допрос.

Неторопливо умылся, почистил зубы и последовал за конвоем. Меня повели по уже знакомому коридору в следственную комнату. Скоро девять вечера, а ребята работают. Молодцы, значит, торопятся! В комнате вместе с двумя следователями была Ольга Викторовна, сосредоточенная, серьезная. Она старалась не смотреть в мою сторону.

– Садитесь, коллега, – впервые обратился ко мне майор-следователь. – Итак, свидетель Скороходова Ольга Викторовна, вы знаете подозреваемого?

– Разумеется. Это сотрудник следственной группы, где я числюсь заместителем начальника, Давид Ариян.

– В каких отношениях вы с ним находитесь?

– В рабочих, а последний месяц и в дружеских.

– А вы, Ариян, знаете свидетеля?

– Да, знаю. В течение полугода мы вместе вели одно большое, всем известное дело.

– Какие между вами отношения?

– Рабочие. Она – мой начальник.

– Вчера вечером вас не было в гостинице и вы гуляли по городу?

– Простите?

– Отвечайте на вопрос. Где вы были с двадцати двух часов тридцатого июня до трех ночи следующего дня?

– В моих прошлых показаниях я уже говорил об этом. Не собираюсь повторять одно и то же несколько раз.

– То есть вы утверждаете, что вас не было в гостинице и вы гуляли по городу. Что скажете, свидетель Скороходова?