Много лет спустя, тесно общаясь с различными государственными деятелями, в том числе с дипломатами, я убедился в правоте своего мнения. Не раз я видел, как посол, представляющий страну в столицах первых государств мира, полностью передавал бразды правления в том, что касалось внутренней жизни многотысячного дипломатического корпуса, своей супруге, а та рулила посольством железной рукой. Дипломаты высокого ранга с дрожью в коленях отправлялись к «хозяйке» на доклад, понимая, что их служебная карьера в значительной степени зависит от нее.
Представил, как мною будет командовать Василиса, и мне стало смешно. «Значит, дружище, хотя бы в мыслях, пусть даже иронических или фантасмагорических, ты все-таки допускаешь, что с тобой рядом может оказаться какая-то другая женщина, не Мари? О, моя Мари! Мягкая, сдержанная, но исключительно принципиальная во всем, что касается достоинства и справедливости…» Ну все, пора спать. Завтра начнется новая жизнь. Интересно, чем занята сейчас Мари? Я живо представил, как она, потяжелевшая, с большим животом, сидит рядом с матерью в полутемной комнате у постели больного мсье Азата. Женщины тихо беседуют, и, вероятно, каждая из них думает о своем. Мари, конечно, думает обо мне, о нас, о ребенке… На глазах у меня выступили слезы. Как я тебя жалею, моя любимая девочка! За что тебе выпала такая участь? Не лучше ли быть в числе первых в небольшом городе, нежели в огромном и богатом мегаполисе оказаться на задворках жизни?
Глава 9
Утром в восемь тридцать я уже сидел в приемной заместителя начальника гарнизона полковника Сидоренко. Через несколько минут пришел сам полковник – среднего роста, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти. Вообще, я заметил, что этот тип был крайне распространен среди советских военных, милиционеров и отчасти чекистов: среднего роста, полные, щекастые, с толстыми ляжками, зачастую с заметным животом, что сразу выдавало их рабоче-крестьянское происхождение и соответствующую культуру питания и быта. Высоких, стройных, подтянутых и ухоженных офицеров с интеллигентной внешностью я и сегодня вижу исключительно редко. Неудивительно – в подавляющем большинстве эти люди были выходцами из среды рабочих и крестьян или же потомственными военными. Дети советских партийных служащих, профессуры и вообще интеллигенции среди людей в погонах почти не встречались.
– Значит, юрист с опытом работы в прокуратуре? В чем провинился? Почему отправили к нам? Девушки, выпивка, деньги, карты, драки? Понятно, все отрицаешь. Хотя характеристика хорошая… Запомни – у нас с этим строго! Это не в вашей республике, где все друг другу родственники, или кумовья, или из одного тейпа, одним словом, круговая порука. Что смешного?
– Позвольте с вами не согласиться, товарищ полковник? Вы когда-нибудь были в этих республиках? Их столицы – современные, международного уровня города, уступающие разве что Москве, ну, может, еще Ленинграду. Вместе с тем они очень разные по культуре и религии. Кстати, тейпы – это у северных кавказцев, исповедующих ислам. И наконец, если бы я в чем-нибудь провинился, то был бы наказан по партийной линии – я же член КПСС.
– Подожди, а если не ислам, тогда какая религия у армян и грузин?
– Если вам интересно, то это одни из первых христианских стран мира с исключительно развитой культурой и наукой.
– Ну что ж, в этих республиках мне бывать не приходилось, тут ты прав. Всю жизнь прослужил на Дальнем Востоке, на Камчатке и в Сибири, а месяц назад сюда перевели. Вижу, ты грамотный парень. Но смотри, без шалостей. У тебя будет своя служба и свой начальник – военный прокурор подполковник Дегтярев. По вопросам общей службы и военной дисциплины – ты в моем подчинении. Пройдешь положенный карантин – и приступай к службе. Минуту, – он вызвал дежурного. – Проводите товарища к военному прокурору.
Военный прокурор, довольно молодой человек лет тридцати семи – сорока, круглолицый, лысый, голубоглазый очкарик, принял меня неожиданно радостно.
– Я уже ознакомился с вашими делами. Со мной говорил замначальника гарнизона. Какой карантин? Я здесь буквально задыхаюсь! На каждого следователя тройная нагрузка. Один болеет все время, но я знаю, он в запое, подлец! За него приходится пахать нам. Другой два года не был в отпуске, не видел родных – пришлось отпустить. Вы, слава Богу, следователь с опытом, так что прямо сейчас принимайте уголовные дела, пока сравнительно несложные. Мой заместитель введет вас в курс дела и покажет свободный кабинет. Час на подготовку, а потом приступаем к работе. Всё. Извините, времени нет. Бегу на заседание трибунала.
* * *
Минут через двадцать, сидя за столом в небольшой, небрежно покрашенной в какой-то тоскливый цвет казенной комнате, начал знакомиться с уголовными делами. Вот так поворот судьбы! Кто бы мог подумать месяц назад, что я окажусь здесь, в военном городке, название которого услышал впервые? Вчера в разговоре с Василисой и ее матерью я узнал, что город раньше носил имя Богородск, потом был переименован в Ногинск, в честь какого-то революционера Ногина. Вероятно, сперва он был бомбистом, а потом стал членом правительства Советской России и занимался вопросами торговли и быта. Судя по всему, из той когорты большевиков, которые думали, что насилием можно построить рай на земле… Да черт с ним, с этим революционером! Я ни чаю попить не успел, ни элементарно устроиться. Надо поторопиться – здесь несколько дел, срок расследования которых скоро закончится. Начну с них.
«А кто виноват, что я здесь? – вновь отвлекаясь от своих прямых обязанностей, начал рассуждать я. – Во-первых, наши дурацкие, бесчеловечные законы. Я не могу служить, я не хочу служить! Я не верю в то, что я делаю. Эти люди, дела которых я расследую, – несчастные примитивные создания. В подавляющем большинстве случаев они воровали, грабили прохожих, дрались и наносили увечья друг другу в пьяном состоянии. Украсть, чтобы выпить, – вот главный движущий мотив.
Почему они так страстно, так безудержно стремятся к спиртному? Молодые восемнадцатилетние солдатики и сорокалетние офицеры-сверхсрочники, занятые на хозяйственных службах; полуграмотные и сравнительно пристойно образованные выпускники военных училищ и гражданских техникумов… Может, потому что мы на севере и люди здесь, исходя из климатических условий, стремятся согреться спиртным? Может быть. Пьют ведь и финны, и шведы, и норвежцы, и канадцы, и американцы, и другие. Но никто не пьет до полной деградации, самоуничтожения! А может, генетика? Да, это тоже фактор. Сотни лет их предки пили – и это не могло не сказаться на генах. Постепенно у людей вырабатывалась уже физиологическая тяга к спиртному. Или это скорее вопрос бытовой культуры и культуры вообще? Ведь люди с высшим образованием и высоким культурным уровнем так не пьют – вернее, пьют, но редко напиваются до потери сознания. А может, это протест против той убогой, примитивной, безнадежной, страшно тоскливой жизни, которой они живут, – в бедноте, в тесноте? Жизни, которую им уготовила социальная среда, а в конечном итоге – государство, власть? Ведь этому государству не нужны независимые, справедливо и критично мыслящие люди. Да и откуда им взяться, если нет собственности, базового материального фактора свободы! От кого у нас все зависит? От начальника, от вышестоящего, верховного вождя, генсека, от системы. Чуть что не так – снимут с работы, лишат жалкого куска хлеба.
Не случайно всех диссидентов – писателей, ученых – выгоняли с работы, после чего они устраивались дворниками и кочегарами. Неужели в этой стране нужны только примитивные существа, исполнители, доведенные до состояния робота? Гудок – выход из убогих коммуналок и трущобных домов. В полумраке, в грязи, топая в слякоти, добраться до работы. Не думать, выполнять команды. Гудок – перерыв, гудок – домой, где ждет тоже только что пришедшая с работы жена и неухоженные разновозрастные дети. Да, жена обязательно должна работать, ведь на одну твою зарплату семью не прокормить. А нужно еще стоять в очередях, все доставать с боем, иногда даже хлеб – хлебные заводы и магазины тоже работали с постоянными перебоями. И так из года в год. Что остается? Забыться. Что для этого нужно? Водка, что льется рекой. И недорого – у каждой второй бабули можно почти в открытую приобрести бутыль мутного самогона. Хорошо! Ведь социальный протест глушится.