Ноябрь 1870

«Впросонках слышу я – и не могу…»

Впросонках слышу я – и не могу Вообразить такое сочетанье, А слышу свист полозьев на снегу И ласточки весенней щебетанье.

Январь – февраль 1871

Черное море

Пятнадцать лет с тех пор минуло, Прошел событий целый ряд, Но вера нас не обманула — И севастопольского гула Последний слышим мы раскат. Удар последний и громовый, Он грянул вдруг, животворя; Последнее в борьбе суровой Теперь лишь высказано слово; То слово – русского царя. И все, что было так недавно Враждой воздвигнуто слепой, Так нагло, так самоуправно, Пред честностью его державной Все рушилось само собой. И вот: свободная стихия, — Сказал бы наш поэт родной, — Шумишь ты, как во дни былые, И катишь волны голубые, И блещешь гордою красой!.. Пятнадцать лет тебя держало Насилье в западном плену; Ты не сдавалась и роптала, Но час пробил – насилье пало: Оно пошло, как ключ, ко дну. Опять зовет и к делу нудит Родную Русь твоя волна, И к распре той, что бог рассудит, Великий Севастополь будит От заколдованного сна. И то, что ты во время оно От бранных скрыла непогод В свое сочувственное лоно, Отдашь ты нам – и без урона — Бессмертный черноморский флот. Да, в сердце русского народа Святиться будет этот день, — Он – наша внешняя свобода, Он Петропавловского свода Осветит гробовую сень…

Март 1871

Ватиканская годовщина

       Был день суда и осужденья — Тот роковой, бесповоротный день,        Когда для вящего паденья На высшую вознесся он ступень, —        И, божьим промыслом теснимый, И загнанный на эту высоту,        Своей ногой непогрешимой В бездонную шагнул он пустоту, —        Когда, чужим страстям послушный, Игралище и жертва темных сил,        Так богохульно-добродушно Он божеством себя провозгласил…        О новом бого-человеке Вдруг притча создалась – и в мир вошла,        И святотатственной опеке Христова церковь предана была.        О, сколько смуты и волнений С тех пор воздвиг непогрешимый тот,        И как под бурей этих прений Кощунство зреет и соблазн растет.        В испуге ищут правду божью, Очнувшись вдруг, все эти племена,        И как тысячелетней ложью Она для них вконец отравлена.        И одолеть она не в силах Отравы той, что в жилах их течет,        В их самых сокровенных жилах, И долго будет течь, – и где исход? . . . . . . . . . . . . . . . .        Но нет, как ни борись упрямо, Уступит ложь, рассеется мечта,        И ватиканский далай-лама Не призван быть наместником Христа.

Июль 1871

«Враг отрицательности узкой…»

Враг отрицательности узкой, Всегда он в уровень шел с веком: Он в человечестве был русский, В науке был он человеком.

29 декабря 1871

Памяти М. К. Политковской

Elle a ete douce devant la mort[71]

Многозначительное слово Тобою оправдалось вновь: В крушении всего земного Была ты – кротость и любовь. В самом преддверье тьмы могильной Не оскудел в последний час Твоей души любвеобильной Неисчерпаемый запас… И та же любящая сила, С какой, себе не изменя, Ты до конца переносила Весь жизни труд, всю злобу дня, — Та ж торжествующая сила Благоволенья и любви, Не отступив, приосенила Часы последние твои. И ты, смиренна и послушна, Все страхи смерти победив, Навстречу ей шла благодушно, Как на отеческий призыв. О, сколько душ, тебя любивших, О, сколько родственных сердец — Сердец, твоею жизнью живших, Твой ранний поразит конец! Я поздно встретился с тобою На жизненном моем пути, Но с задушевною тоскою Я говорю тебе: прости. В наш век отчаянных сомнений, В наш век неверием больной, Когда все гуще сходят тени На одичалый мир земной, — О, если в страшном раздвоенье, В котором жить нам суждено, Еще одно есть откровенье, Есть уцелевшее звено С великой тайною загробной, Так это – видим, верим мы — Исход души, тебе подобной, Ее исход из нашей тьмы. вернуться

71

Она была кроткой перед лицом смерти (франц.).