Джон Китс* * *То one who has been long in city pent,'Tis very sweet to look into the fairAnd open face of heaven, – to breathe a prayerFull in the smile of the blue firmament.Who is more happy, when, with hearts content,Fatigued he sinks into some pleasant lairOf wavy grass, and reads a debonairAnd gentle tale of love and languishment?Returning home at evening, with an earCatching the notes of Philomel, – an eyeWatching the sailing cloudlet's bright career,He mourns that day so soon has glided by:E'en like the passage of an angel's tearThat falls through the clear ether silently.* * *Тому, кто в городе был заточен,Такая радость – видеть над собоюОткрытый лик небес и на покоеДышать молитвой, тихой, точно сон.И счастлив тот, кто, сладко утомлен,Найдет в траве убежище от знояИ перечтет прекрасное, простоеПреданье о любви былых времен.И, возвращаясь к своему крыльцу,Услышав соловья в уснувшей чаще,Следя за тучкой, по небу скользящей,Он погрустит, что к скорому концуПодходит день, чтобы слезой блестящейУ ангела скатиться по лицу.THE POETAt Morn, at Noon, at Eve, and Middle Night,He passes forth into the charmed air,With talisman to call up spirits rareFrom plant, cave, rock, and fountain. – To his sightThe hush of natural objects opens quiteTo the core: and every secret essence thereReveals the elements of good and fare,Making him see, where Learning hath no light.Sometimes, above the gross and palpable thingsOf his diurnal ball, his spirit fliesOn awful wing; and with its destined skiesHolds premature and mystic communings:Till such unearthly intercourses shedA visible halo round his mortal head.ПОЭТВ ночную стынь, в полдневную жаруОн смело ввысь летит. Без промедленьяЛуга и скалы, воды и растеньяИдут к нему на тайную игру.С предметов он срывает кожуру,Добро и красоту являя зренью,И там, где Знанье слепо, вдохновеньеСквозь скорлупу ведет его к ядру,Над оболочкой грубою и явнойНа мощных крыльях дух его стремглавВзмывает ввысь, и, таинства познав,С пространством он беседует как равный.И виден круг бессмертья огневойНад обреченной смерти головой. ON THE GRASSHOPPER AND CRICKETThe poetry of earth is never dead:When all the birds are faint with the hot sun,And hide in cooling trees, a voice will runFrom hedge to hedge about the new-mown mead;That is the Grasshopper's – he takes the leadIn summer luxury, – he has never doneWith his delights; for when tired out with funHe rests at ease beneath some pleasant weed.The poetry of earth is ceasing never:On a lone winter evening, when the frostHas wrought a silence, from the stove there shrillsThe Cricket's song, in warmth increasing ever,And seems to one in drowsiness half lost,The Grasshopper's among some grassy hills.КУЗНЕЧИК И СВЕРЧОКВовеки не замрет, не прекратитсяПоэзия земли. Когда в листве,От зноя ослабев, умолкнут птицы,Мы слышим голос в скошенной траве.Кузнечика. Спешит он насладитьсяСвоим участьем в летнем торжестве,То зазвенит, то снова притаитсяИ помолчит минуту или две.Поэзия земли не знает смерти.Пришла зима. В полях метет метель,Но вы покою мертвому не верьте.Трещит сверчок, забившись где-то в щель,И в ласковом тепле нагретых печекНам кажется: в траве звенит кузнечик.ON THE SEAIt keeps eternal whisperings aroundDesolate shores, and with its mighty swellGluts twice ten thousand Caverns, till the spellOf Hecate leaves them their old shadowy sound.Often 'tis in such gentle temper found,That scarcely will the very smallest shellBe moved for days from where it sometime fell.When last the winds of Heaven were unbound.Oh, ye! who have your eyeballs vexed and tired,Feast them upon the wideness of the Sea;Oh ye! whose ears are dinned with uproar rude,Or fed too much with cloying melody-Sit ye near some old Cavern's Mouth and brood,Until ye start, as if the sea nymphs quired!К МОРЮШепча про вечность, спит оно у шхер,И, вдруг расколыхавшись, входит в гроты,И топит их без жалости и счета,И что-то шепчет, выйдя из пещер.А то, бывает, тише не в пример,Оберегает ракушки дремотуНа берегу, куда ее с излетуПоследний шквал занес во весь карьер.Сюда, трудом ослабившие зренье!Обширность моря даст глазам покой.И вы, о жертвы жизни городской,Оглохшие от мелкой дребедени,Задумайтесь под мерный шум морской,Пока сирен не различите пенья!WHEN I HAVE FEARS