51 мая 1795

Бриллиантовый браслет и несколько луидоров королевы. Это почти все, что у меня осталось.

Фавель придирчиво перебирает их и качает головой.

— Нет, больше я тебе не помощник, — говорит он. — И не проси.

— Выручи меня еще один раз. Умоляю.

Он берет браслет, рассматривает его.

— Фавель, двадцать ракет. Лучших из всего, что у тебя есть. Чтобы самим звездам стало завидно.

Он молчит.

— Фавель, пожалуйста.

Он засовывает в карман браслет и деньги и целует меня в щеку. Я знаю, что будет дальше. У него нет выбора.

У меня тоже нет.

Что ж, в конце концов мне досталось именно то, чего я желала, — сцена и публика. Теперь за мной наблюдает весь Париж. Люди ни о чем другом не говорят. В Ассамблее и в кофейнях, в прачечных и на фабриках, на рынках — все разговоры только о фейерверках. Все газеты пишут обо мне. Ни одному актеру не снилась такая слава, даже великому Тальма.

Но среди тысяч моих зрителей есть лишь один, кто мне небезразличен. Лишь один.

Ради него я крадусь ночными переулками. Ради него карабкаюсь по крутым скатам. Ради него потом ныряю в тень, чудом избегая встречи со стражей. Ради него прячусь и скрытничаю, залечиваю обожженные руки, сплю среди мертвецов.

Я понимаю, что это не может продолжаться вечно. Скоро пробьет мой час. Сокровища, которыми я до сих пор расплачивалась, заканчиваются. Бонапарт в ярости. Фавель вот-вот побежит доносить.

Но я все равно отправляюсь с ракетами в ночь.

Ибо мне стократ горше было бы сидеть дома и думать о том, что герцог прав.

Что мир всегда побеждает.

58

Я перелистываю страницу. Осталась всего одна запись. Последняя. Первое июня 1795.

По ней размазана кровь.

— О нет, — шепчу я и захлопываю дневник. — Нет.

Как глупо было надеяться! На бумаге — кровь Алекс. Случилось что-то ужасное. Она попалась стражникам. Ее Загнали в угол или ранили, и у нее хватило сил только на эту последнюю запись — о чем? О предсмертных муках, в отчаянии и одиночестве?

Дневник начинает дрожать. Нет, это дрожат мои руки. Мое тело. Таблетки почему-то не помогают. Я хватаю баночку и отправляю в рот еще одну таблетку, затем хожу туда-сюда по комнате, дожидаясь, когда подействует.

Десять минут спустя становится только хуже. Лекарство меня больше не берет. Я смотрю на свои руки — они по-прежнему дрожат. В голове стоит гул, точнее рев, будто внутри моего черепа землетрясение. И эта сейсмическая боль будет сотрясать меня, пока я не рассыплюсь на куски.

Нужно выбраться из дома, пройтись. Куда угодно. Нельзя поддаваться.

Я стою в коридоре, пытаясь решить, куда пойти, и тут снизу доносятся шаги и голоса, а затем в двери поворачивается ключ. Отец и Джи вернулись.

— Привет. — Я стараюсь звучать как обычно.

— Привет, — отзывается отец.

— Здорово, Анди, — говорит Джи.

Джи весь помятый и плохо выглядит — лицо уставшее, глаза покраснели. Следом за ним входит какой-то амбал в темном костюме, с гарнитурой на ухе и в темных очках, под рукавами его пиджака перекатываются бицепсы. Он кивает мне, но не улыбается. Отец выкладывает из портфеля какие-то папки на стол в прихожей. Затем стягивает свитер и бросает его на пол.

— Пап? А кто это с вами?..

— Это Бертран, из спецслужбы, — отвечает отец, открывая дверь шкафа в прихожей.

— Из какой спецслужбы?.. Что-нибудь случилось?

Отец натягивает пиджак.

— Сегодня утром мы закончили обрабатывать результаты, — объясняет он, — и какой-то мерзавец слил информацию. Через час-другой все появится в интернете. Вся работа коту под хвост.

— Президент назначил срочный брифинг, — добавляет Джи. — Он не хочет узнавать новости от «Си-эн-эн». Из его офиса за нами прислали машину. А сразу после брифинга будет пресс-конференция в Сен-Дени. Фонд делает все возможное, чтобы не потерять лицо.

— Постойте… Джи, а как ты вообще сюда попал? — спрашиваю я. — Аэропорт же закрыт.

— Приехал на машине.

— Из Германии?!

— Да, выехал вчера утром. Поезда забиты до отказа, так что я взял машину напрокат.

— Анди, тебе не попадался мой желтый галстук? — спрашивает отец.

Галстук лежит на спинке дивана.

— Вот он, — говорю я.

Отец выхватывает галстук у меня из рук и одновременно задирает воротник рубашки. Джи выбегает в свою комнату и тут же возвращается, уже в пиджаке.

Я смотрю, как они суетятся, и пытаюсь набраться смелости, чтобы спросить о главном.

— Пап?..

— Что? — отзывается он, затягивая узел на галстуке.

— Так это его сердце?

— Да, — отвечает он.

Нет, думаю я. Нет, пожалуйста.

— Точно? — переспрашиваю я.

У отца что-то не ладится с узлом, он чертыхается, развязывает его и начинает по новой.

— Мы — то есть я и два других генетика — исследовали митохондриальную ДНК образца… ты же знаешь, что это такое, да? Она наследуется только по материнской линии и передается дальше в неизменном виде, тоже по материнской линии, и ее проще отследить, чем ядерную ДНК — которая наследуется от обоих родителей.

— Да, я в курсе, — нетерпеливо киваю я.

— Так вот, мы сравнили митохондриальную ДНК сердца с образцом, полученным от ныне живущих потомков Марии-Антуанетты. Совпадение стопроцентное. Мы также сравнили информацию по сердцу с информацией, полученной из образца волос Марии-Антуанетты и двух ее сестер. Рассмотрели два гипервариабельных сегмента замещенной петли — и обнаружили совпадения с первым сегментом во всех трех образцах.

— И что это значит?

— Что сердце принадлежало ребенку, который по материнской линии связан с семейством Габсбургов. То есть — он из рода Марии-Антуанетты.

— Ты, реально, в это веришь?

— Это, реально, научные факты.

— Но у Марии-Антуанетты было несколько детей. Может, это сердце его сестры или брата?

Джи качает головой.

— Сердце слишком большое для Софии-Беатрисы, которая умерла в возрасте года, — говорит он. — И слишком маленькое для Марии-Терезы, которую в итоге выпустили из заключения. Она умерла уже взрослой женщиной.

— А как же Луи-Иосиф? Старший брат Луи-Шарля? — вспоминаю я. — Он ведь умер в детстве.

— Да, но он погиб еще до Революции, и его похоронили по-королевски. Его сердце извлекли из тела для бальзамирования, такая была традиция. Это значит, что его вскрыли и набили травами. Сердце, с которым мы работали, не бальзамировано. Оно не могло принадлежать Луи-Иосифу.

Моя последняя надежда моргает и чадит, как догорающая свечка.

— У сестер Марии-Антуанетты наверняка были дети! Может, сердце принадлежало кому-то из кузенов?

— Ты имеешь в виду — по линии Габсбургов? — уточняет Джи. Он, кажется, заметил, что я не в себе, и сам начал волноваться. — Но все они жили в разных странах. Предположить, что у кого-то из них похитили сердце, сохранили и переправили в Париж и что на всех стадиях передачи все участники лгали… Анди, это совершенно исключено. В истории нет подтверждений — нет даже намека на такую возможность. Это сердце Луи-Шарля.

— Ты уверен, Джи? Никаких сомнений?

— Никаких.

— Пап, а ты что скажешь?

— Как ученый, я не берусь…

— Представь, что ты не ученый, а? — перебиваю я. Теперь уже все слышат отчаяние в моем голосе. Оно граничит с истерикой, я больше не могу его сдерживать.

— То есть?..

— Представь, что ты просто обычный человек. Хотя бы на минутку.

— Анди, — произносит он, — я не понимаю, почему ты…

— Так у тебя есть сомнения? Чисто по-человечески? — не унимаюсь я.

Отец смотрит на меня с беспокойством и несколько секунд молчит, будто в нерешительности, затем отвечает:

— Если полагаться исключительно на историю, то да, можно сомневаться. Но если полагаться на исчерпывающие научные доказательства, подкрепленные косвенными историческими, — нет. У меня нет сомнений, что это сердце принадлежало Луи-Шарлю. Я в этом уверен и как ученый, и как человек. Прости, Анди. Кажется, ты надеялась услышать другой ответ.