Я согласился.

Юрович был полковником милиции в отставке. Звали его Петр Пантелеевич. Все, что осталось от его милицейской службы, по крайней мере на первый взгляд, – это серая форменная рубашка, которую он, похоже, никогда не снимал, да легкий акцент переселенца из-под Алчевска – мой батя тоже был откуда-то из тех краев. Даже знаменитая воинская выправка и та размякла под ежедневными мешками с травой для кроликов. У него был песик, небольшой, беспородный, по кличке Бимка, которого я часто видел на помойке за селом.

Я пришел к нему вечером, уже когда село солнце. Никогда раньше не заходил в этот двор – все здесь было заросшее травой, вдоль забора росли кусты красной рябины, а напротив дверей в хату стоял стол с потрескавшейся от солнца клеенкой. Бимка вылез из будки, обежал меня и побежал к столу.

Пантелеевич наклонился под стол потрепать Бимку за уши. Перед ним стояла доска с расставленными фигурами, черными к себе. Он жестом пригласил меня сесть напротив.

Я сел, присмотрелся к фигурам. Вывел левого коня. Пантелеевич крякнул. «Как дед», – сказал он.

Первую партию я просадил. Хорошо еще, обошлось без детского мата. Вторую партию Пантелеевич тоже выиграл, но уже не так легко, что, наверное, ему и понравилось.

Когда совсем стемнело, Пантелеевич принес глубокую тарелку с чем-то лоснящимся и поставил, предложив мне угощаться. В тарелке истекали медом соты, нарезанные ножом. Я взял рукой один кусок и долго жевал.

Пантелеевич сделал то же самое. Почему-то он не включал свет, и все, что мы делали далее после двух партий в шахматы, это молча жевали пчелиный воск.

– У меня три улья есть, – сказал он.

Я кивнул.

– Хочешь, меду дам?

– А почем у вас?

– А нипочем. Просто так.

– Ну, давайте, – сказал я.

Вокруг нас уже было совсем темно. Село спало. Где-то очень далеко, из крайнего бара в Тернополе, едва-едва доносилась музыка. Хата Пантелеевича была крайней в селе. Кроме старика, никто в ней больше не жил.

Старик закурил в темноте, и только черно-красные морщины было видно от огонька папиросы.

– Я знал твоего дедушку, – промолвил он. – Он был мой, так сказать, друг .

Я промолчал.

– Он хорошо играл в шахматы, – сказал он. – Чудак. Совсем на тебя не похож.

Снова я не знал, что ответить.

Юрович поднялся, пошел в хату. И вернулся уже с липкой трехлитровой банкой меда.

– Твой дедушка стихи переводил, – бросил Юрович. – Не какие-нибудь. А по-испански написанные.

Я за ним в свое время наблюдал, так сказать, для государственных целей.

Я кивнул.

– Я никогда не любил стихи. Но дедушку твоего уважал. И я бы не сказал, что он был чокнутым, как некоторые считают.

Я снова кивнул.

– Иногда он читал их мне, эти стихи. Мне понравился один. Он мне переписал этот стих на бумажку, чтоб я мог себе перечитывать. На, это тебе на память о дедушке.

Юрович дал мне старый-старый, потертый листочек из тетради в клеточку, сложенный вчетверо. Аккуратно, чтобы тот не распался под пальцами, я его спрятал в нагрудный карман.

Я поблагодарил – осторожно, как мог, чтобы не сбить тонкой настройки между нами после игры в шахматы. На этом наша встреча закончилась. Что она означала, я не знал. Может быть, ничего.

12

Лето проходило – в синем небе. В запахе прелого сена и свежескошенной травы. В хлопьевидных облаках, кучевых и перистых, бежево-голубых в лучах солнца на закате.

Как отблагодарить цветы за то, что они пахнут?

Раз в неделю – так у нас уже повелось – мы встречались с Юровичем у него за шахматной доской. Я боялся о чем-то заговорить со стариком, не зная, что у него на уме. Да и что я мог ему рассказать? Он оказался даже менее разговорчивым, чем я предполагал. Порой у меня возникало ощущение, что все это уже когда-то было: мы сидели с кем-то вроде этого старого милиционера за неспешной игрой в шахматы и молча переставляли фигуры. Это было хорошей реабилитацией после всего, что случилось весной – Гоца, Гагарин… кафе.

Порой мне казалось, что этот старый человек в своем молчании точно так же предчувствует, как где-то совсем рядом он проживает последние дни своей другой жизни.

Порой я видел, как над нами и нашими шахматами рассыпались июльские звезды. Тогда я понимал, что означает космос: космос – это предчувствие.«Мы видим звезды, – думал я, – а что видят звезды?»

Я часто перечитывал поэтический отрывок, который мой дедушка выписал на отдельном листке бумаги для своего друга, который не любил поэзию. Это был перевод строфы средневекового католического святого Ивана Креста [8] . Сверху на листочке было: «Петру от Ивана в знак дружбы», ниже – название: «Беседы о Любви и Свете». «Петру от Ивана…» Это посвящение производило странное впечатление. Перечитывая его, каждый раз напоминал себе, что имелся в виду Петр Пантелеевич, а не я.

пять условий для одинокой птицы:

первое – до высшей точки она долетает;

второе – по компании она не страдает,

даже таких птиц, как она;

третье – клюв ее указывает в небо;

четвертое – нет окраски у нее определенной;

пятое – и поет она тихо-тихо. 13

Август – перегруппировка. Кто я, где я. Новый импульс к поиску. Новый приток заинтересованности. По правде говоря, единственное, что действительно принадлежало мне в этом мире – это заинтересованность, и больше ничего. Поэтому я снова приложил любопытство к новым открытиям.

Снова почувствовал дыхание полнокровия, запал. Желание начать все с чистой страницы. Желание узнать, а что там, за буераком?

Были другие миры. Небезопасные, заполненные чужеродностью и одиночеством. Я пил из них силу и нес ее в своих венах на Землю. Их сила делала меня иным.14

В духе смирения, без горячки и спешки, миновало лето. С обнадеживающей периодичностью мое спокойное настроение переходило из количества в качество. И тогда – кукареку! – я встречал глазами новый мир.Красный мир иногда приближался ко мне. Я знал, что стоит его пропустить, как пропускают неудобный автобус, и меня понесет в место более ласковое. По сравнению с другими пространствами, куда меня бросало (как, например: мир кусачей паутины, мир висящих кубов, мир поющего пламени), это место устроено во многом так, как и наша реальность. Более того, именно там мне чаще всего встречались живые существа.

мир пурпурных небес Под лиловым небом этого мира попадались действительно химерные существа. Некоторые из них напоминали длинные грузовики с обтекаемым футуристическим кузовом. «Грузовики» были словно высечены из какого-то кристалла – зеркальная поверхность сиреневого цвета, четкие грани. Однажды я видел такой «грузовик», что гнал с невероятной скоростью. Когда мы поравнялись, «грузовик» «глянул» на меня лобовым стеклом. В этом «повороте головы» на миг привиделось что-то земное. Но это нисколько не смягчило общего впечатления инопланетности этого существа. Наоборот, я остро почувствовал ограниченность своих представлений о принципах живых форм.

Этот «грузовик» – что-то действительно чужое человеку, действительно далекое. В сиреневом прямоугольнике фронтальной грани отразилась моя фигура, лиловое небо и бледные скалы за спиной. Я почувствовал невыразимо далекий интеллект этого существа, а оно, бесспорно, почувствовало мое чужеродное присутствие. Но кроме того, что мы заметили друг друга, больше в нас ничего общего не нашлось, и «грузовик» быстро исчез.

Теперь я допускаю, что такие «грузовики» окутаны дымкой собственного времени или же создают своим присутствием деформации в моем, человеческом времени. Наши мимолетные встречи всегда оставляли впечатление различия временных потоков: с одной стороны, зрительный контакт продолжался несколько секунд – «грузовики» носились с завидной прытью и редко отвлекались от своих дел. С другой стороны, в момент, когда мы замечали друг друга, проходило не менее пяти минут интенсивного (но никак не формализованного) обмена впечатлениями по поводу общего присутствия в этом мире.