– А куда ты намылился?

– Хочешь знать куда? Дальше, в глубины бесконечности. Приближаться к действительности. Я видел: если ты выходишь на память Солнца, тогда тебе становятся доступными такие необычные переживания, про какие ты и мечтать не могла: каждая планета, что находится в Солнечной системе, является совокупностью миров – но не тех бездыханных пустынь, какие видны в телескоп. Это взгляд глазами других существ, которые видят свои миры полными жизни и чудес, новые источники энергии, совсем другие опыты, другие уровни общения с реальностью. В конце концов, Превращение в другую материю, которая позволит, без страха забыть себя, физически покинуть пределы нашей системы. Но на самом деле, на самом деле, Гоца, на самом деле и это не предел. Конца не существует.

Гоца изменилась в лице.

– Ты понимаешь, что говоришь? – переспросила она недоверчиво. – Ты говоришь о физическом путешествии в открытом космосе.– Конечно. Если направить внимание на другие секторы памяти Солнца, например, то они рано или поздно перехватят тебя. Сперва твое внимание, самые вершки. Потом туда пойдет твое зрение, потом слух, а потом однажды и вся ты, с потрохами и с тем, что в потрохах. И выйдет, что ты перенеслась с Земли в какую-то иную плоскость. Тут нет ничего странного.

Гоца молчала, то ли онемела, то ли переваривала услышанное. 6

– А ты бы мог, – наконец сказала она, – ты бы мог как-то это прямо сейчас продемонстрировать? Взять и перенестись?

«Оп-па», – подумал я, но ответил бодро:

– Могу попробовать. Но сперва мне надо настроиться.Мне же не нужно было переноситься в какое-то отдаленное место. Достаточно в пределах нашего широтного пояса.

Солнце зашло, и на поле за аллейкой, куда мы вышли, пала морозная тень, полукремовая – отображение туч, полукоричневая – отражение сухой ботвы. Я оставил Гоцу стоять за барьером, а сам отошел шагов на двадцать вперед. Вокруг были безлюдные пустоши, которые мне до боли напоминали (бабушки) родные края в (Хоботном)

Медных Буках. Скрывая растерянность, я смотрел за горизонт и лихорадочно размышлял, что же делать. Сухие растения тоже смотрели заинтересованно – ну-ну, покажи, на что способен.

Сосредотачиваюсь. Представляю себе место, где я в детстве всегда отдыхал – место на скалах. Оно видится мне бледным и неинтересным. Вместо этого в память настойчиво пробует прорваться что-то чрезвычайно необходимое именно сейчас.

Белая комната. Белая комната с дощатым полом, голые стены, окна без занавесок, просто голые окна с покрашенными белой эмалью рамами. Запах сухой луковой шелухи и пустого чердака. Где эта белая комната? Много неразгаданного, неприпомненного совсем рядом —

Побеленные известью стволы яблонек смотрят на меня равнодушно. Откуда это? За этими воспоминаниями, как за стеною, закрыта вся моя сила —

И наоборот – я тут, за ипподромом, закрыт от этого знания… Вдруг приходит сила, приходит быстро и без предупреждения, ощущение, как в детстве, когда катаешься на воротах, вперед и – спиной – назад.

назад

Стою под оглушительно-синим небом. Под ногами – что-то белое, то ли соль, то ли снег. Чувствую холод. Обжигающий холод и медленный, ползучий страх. Озираюсь кругом. У ног лежит моя тень, словно клякса жира на рисовой бумаге.

Все, что я вижу – это беспредельные белые пески и… лужи чего-то черного. То тут, то там среди интенсивной сине-белой пустыни замечаю круглые отверстия приблизительно двух-трех метров в диаметре, наполненные блестящим черным мазутом. Опускаю взгляд под ноги. Замечаю, что на мне тяжелые армированные ботинки. Темная кожа комбинезона проклепана полосами темного металла. Я подношу руки к глазам – на руках тяжелые рукавицы, как у сталевара. Весь я громоздкий и неповоротливый.

Я стою на краешке у одной из «полыней». Черная жидкость вязкая, разительно контрастирует с неземной синевой неба и греческой молочностью песка. Она неподвижна.

Совершенно неожиданно из черной лужи выскакивает… боже, что же это такое выскочило? Я не успеваю сориентироваться, так как должен сделать несколько неповоротливых шагов назад от этой… что же это такое? Оно булькает черным жиром, увеличивается, быстро оборачиваясь человекоподобным существом. Теперь это старая женщина с мясистым черным лицом, закутанная с ног до головы во что-то блестящее, органическое, похожее на гигантскую надутую кишку. Ее скользкая, цвета нефти кишка-хламида уходит хвостом в мазутную полынью. Единственный деформированный глаз на вдавленном лице светится желтым злом.

Слышу, существо что-то бубнит. Тягуче и страшно. Проскакивает ас социация с чем-то дальневосточным. От нее веет отвращением и страхом. Ее лицо блестит, в нем присутствует движение. Не засматривайся на блеск, смотри на…

Мне становится страшно.

Существо из нефти двигается ко мне рывками, водит рукой. Какой-то уродливый духовой инструмент высасывает из пространства воздух и заполняет замедленным потусторонним звуком. От угнетающей психику тревожности – от полного непонимания, что происходит, меня охватывает холод. Нефтечеловек изучает меня приторно-сияющим оком. Немедленно нужно бежать7

хоп – и я с ощущением крепкого подзатыльника пригибаюсь. Межлинейные переходы – всегда стресс для организма и тяжелый шок для разума. Встаю, узнаю (с некоторым опозданием) пустое поле, специфически деформированное восприятием после перехода. Совсем другое, сумеречное освещение. По телу бегают электрические колики, вверх-вниз. Чтобы остановить это ощущение онемения, растираю руки, лицо. Гоца не вмешивается. Ждет там, где я ее оставил.

Наконец подхожу к ней и спрашиваю:

– Что ты видела?

– Ничего, – отвечает она. – А что было?

Я описал ей видение жуткого нефтечеловека в черном, но все равно – Гоца хлопала глазами и смотрела на меня со странным выражением, которого я не мог понять. Может быть, желание понять? Может… сочувствие? Да нет, о чем это я.

Гоца терпеливо выслушала меня. Все, что она видела – как я пришел на место, постоял немного, растер плечи и вернулся. Разве что…

– Ну… на секунду…

– Исчез?!

– Нет, нет…

– Стал прозрачным?!

– Да нет же, я не о том! Там какая-то гульня в баре, включили громко музыку восточного типа. Я удивилась. Думала, в кафе никого нет.

Я тут же взялся выпытывать, что это был за музон и почему его сейчас не слышно. Гоца пожала плечами. Ну, включили музыку погромче, кассету зажевало, так они и вырубили почти сразу. Я порывался побежать в кафе, расспросить, что у них случилось с магнитофоном, но Гоце совсем перестало тут нравиться. Она с подозрением смотрела на небо в тучах, теперь уже с накипью седых барашков. Пока меня не было в этом мире, что-то успело измениться в Гоце. Легкая печаль коснулась ее губ.

– Поехали уже домой, – попросилась она. Я ощутил, как меж нами зародилось что-то тонкое и непрозрачное. Демонстративно раскрыл объятия, ожидая, чтобы она в них упала. Поддаваясь, она прижалась ко мне, я спросил, любит ли она меня все еще, она ответила, что любит, конечно, любит своего маленького фантазера.

– И я тебя люблю, – сказал я и поцеловал ее в висок, – моя маленькая Гоца, я тебя тоже очень люблю.

И все вроде бы уладилось, все вроде бы вернулось на свои места.8

Мы сделали все, как я запланировал: купили в супермаркете филе минтая, купили хлеба с кунжутом, пакет молока и пачку панировочных сухарей. Это все, что было нужно к ужину, остальная вкуснятина уже стояла в холодильнике Гоцы.

Я вел себя, как самый внимательный кавалер, и старался предвидеть каждое ее желание – так хотел загладить не удобство от демонстрации. Словно незакрытая форточка, зияло во мне разочарование от фокуса, который, хоть и удался, но для Гоцы, к сожалению, прошел незаметно.

Мы перешли к следующему пункту четвергового ритуала – раздеванию возле ванны с горячей водой. И тут меня проняла гениальная догадка: