– А если так? – Гоца повернула рисунок на 90 градусов.

– А так… Вах-вах-вах! Какой арол! Какой птыца гордый!

– Само получается. Это у меня был критический период. Не тот, что ты подумал. Кое-кто меня очень оскорбил… да, оскорбил. Видишь, все черное, растекается. И у нас тоже тогда все разваливалось…Не вдаваясь в детали, Гоца закрыла альбом, и мы перешли к другой картине, уже в цвете. Я увидел какие-то водяные волны синего и желтого. В перспективе получался скалистый пляж под густо-синим небом. Очень уютная, погожая картина.

– Это я сначала пробовала что-то импровизировать с украинским флагом. Но не вышло, и я закрыла работу стеклом. Так гораздо лучше. А эти работы, – повела она дальше, к картинам более привычного для меня размера, – эти делаются одним ударом.

– Как в кунг-фу? – уточнил я, впитывая в себя что-то совершенно непонятное, но в высшей степени оригинальное.

– Да. Сперва накладываю краску. Потом один удар мастихином – и готова картина. Если нужно больше трех ударов, значит, ты не мастер. Приглядись. Видишь, сколько мелких деталей? Такое невозможно подделать. Оно само – или выходит, или нет.

Я пораженно молчал и больше ничего не говорил, лишь пытался запомнить это богатство нюансов форм и цвета.

– Поэтому… – Гоца вытащила пачку сигарет и предложила мне. Я с благодарностью принял угощение. – …Тут можно курить, есть вентиляция… Поэтому я лично считаю, что каждый, кому нужно больше трех ударов, – не мастер.

– А ты мастер? – поинтересовался я.

– Ты же сам видишь, – без ложной скромности ответила она, и, черт возьми, в эту минуту я поверил: Гоца – большой мастер.

Гоца выключила часть светильников. Мы сели в глубокие ротанговые кресла в углу галереи. Журнальный столик, наполовину из стекла, наполовину тоже из ротанга, заваленный слайдами и нарезанными кадрами пленки, выглядел мило. Скрипучие кресла были застелены подушками, и сидеть на них было удивительно удобно. Гоца развернула свое кресло ко мне в профиль. Так ей не нужно было каждый раз наклоняться к пепельнице на столике – лишь протяни руку и стряхивай. Я сделал то же самое, развернувшись лицом в противоположный угол, – наши взгляды вновь были направлены параллельно. Над нами горела небольшая лампочка, спокойный тихий свет. Перед глазами оказалась прекрасная позитивная абстракция, брызги пшенично-рыжего, сплетенные в подобие расступившихся волн. Неужели правда можно творить шедевры с такой легкостью? Сколько – два, три взмаха?

– Это примерно то же самое. Удар кистью с тушью, удар кистью с водой. Этого достаточно. Называется «Бесконечность момента».

– Умеешь читать мысли? – пошутил я. Она усмехнулась, довольная.

– Самые лучшие художники Возрождения – всего лишь ремесленники, таково мое субъективное мнение. Импрессионисты – тоже ремесленники. Они перерисовывали, как машины, как фотоаппараты. Абстракционисты, кубисты – уже живее. Но тоже, с другой стороны – скованно, бедно… Нет полета. Суходрочка, извини за выражение. Но что поделаешь? Мне известно, как это – если пробовать сделать это дело насухо, – тут я не совсем понял, на что она намекнула.

Гоца продолжала:

– Три удара – этого довольно, чтобы видно было, кто ты и где ты. Я не говорю, что ударов должно быть непременно три, я числами не увлекаюсь. Картина должна тебя вести. А ты должен быть легким на подъем, если хочешь зайти далеко. Как исключение из техники трех ударов я признаю еще три удара воображения. Это когда ты сделал три штриха и увидел, что они могут заменить один. Тогда ты еще делаешь три удара, и еще три. И получаешь утроенную композицию. Первый удар – откровение. Второй – подтверждение. А третий – движение дальше…

20

Я слушал ее, как самого себя. Я в жизни никогда не интересовался живописью, и мне не нужно было сто лет решать для себя, были художники Возрождения творцами или все-таки ремесленниками. Но я мог подписаться под каждым ее еще не сказанным словом, ибо наперед знал, что оно попадет туда, куда надо, где у меня уже дозрела пустая ячейка. Она могла выдавать бессмыслицы, но даже бессмыслицы, сказанные ее устами, латали мои пробоины. «Есть же на свете такие удивительные люди, – удивлялся я, – которые попадают, не целясь». Факты биографии, ее комментарии к ним, истории, которые с ней случались в жизни, – это все казалось до боли знакомым, словно мы уже когда-то знали друг друга.

А еще я снова подумал: «Это та, которую я возьму с собою».

Гоца докурила и пошла по темному коридору налево, в кухню, такую же большую, как и мастерская. Включила музыку. Музыка звучала негромко, но ровно. Видимо, в помещении тоже было несколько динамиков в разных комнатах. Звучало что-то мелодичное и ритмичное, с мягкими глубокими басами. Тоже минимал, благодаря сегодняшним сетам я уже научился его узнавать. Под впечатлением от атмосферы мастерской музыка показалась такой же, как и ее хозяйка – чистой и красивой.

Я снова осмотрелся вокруг. Художники излучают большие порции энергии, когда рисуют, и от этого их мысли завешивают рабочее пространство, как паутина. В пространстве Гоцы мне было комфортно, вокруг нее было свежо и чисто.

Возвратилась она с недавно начатой бутылкой мартини, запотевшей, потому что прямо из холодильника. Отпила малость из горла и передала мне. В животе забурчало – мне хотелось не выпивки, а чего-нибудь поесть. И все же я глотнул порядочно. Мартини оказалось сладким и согревающим. После него появилось желание закурить сигарету и глотнуть еще этой пахучей красоты. В мастерской Гоцы я чувствовал себя защищенным. Никто никуда не спешил, тем более я: чем проводить время в квартире Акопа, предпочитал энджоювать лайфом тут.

Я еще раз глотнул из бутылки, прислушиваясь, как добреют внутренние органы. Гоца тоже окосела, она еще в кафе немало хильнула.

– Знаешь такого Леонардо да Винчи? А Микеланджело? Знаешь?! Молодец. Наверное, готовился перед тем, как идти смотреть на картинки? – Гоца усмехнулась. – Они великие, но не творцы. Копировальщики. Что видели, то и рисовали. Они не сотворили ничего нового для глаза. Ничего сенсационного, ничего потустороннего. А нефигуратив – я специально хотела тебе раскрыть эту тайну, тоже подготовилась – нефигуратив позволяет в творчестве быть свободным. Ты можешь делать что хочешь. Ничто не задерживает, главное – не задерживай себя сам. Творчество означает раскованность. Спонтанность. Это свобода. Ты понимаешь, что я говорю?

– Я понимаю, что ты говоришь, – повторил я. Мартини ударило в ноги.

– Существует такая вещь, как абстракция. – Гоца сделала смешной жест пальцами, словно взяла это слово в кавычки. – Абстракция ничего сама про себе не говорит. Каждый должен сам что-то найти в ней. Чем более абстрактно ты творишь, тем лучше ты можешь передать то, что хочешь. Тем меньше условностей тебя сковывает. Ты можешь достигнуть невозможного.

Меня охватило волнение от осознания, как шикарно все сошлось.

– Ты видишь!  – воскликнул я.

– Вижу что?

– Я узнаю это в твоих работах. Я вижу, что ты видишь , но видишь ли ты, что ты видишь ?

Она рассмеялась:

– Ты классный. Такой весь сконцентрированный, собранный. Но ты можешь расслабиться тут, – и Гоца что-то сделала одним глазом – подмигнула или как-то так повела взглядом, у меня аж мурашки по животу забегали. Стало горячо. – На, допей.

– Понимаешь, – я снова попытался пояснить, опорожнив бутылку, – есть такие люди, у которых светятся глаза, как у Гагарина. Они тоже видят… У них глаза светятся… по-настоящему!

Гоца снова засмеялась. Поднялась со своего кресла и села мне на колени. И я уже совсем растерял умные слова, которые подготовил для нее. Она обняла меня рукой за шею и прижала к себе. Она пахла легкомысленными духами, я запомню это.

– Такой смешной! Говорит и говорит! – мурлыкала она, позволяя просунуть ладонь себе под лифчик. Раз пуговка, два пуговка, и рубашка разлетелась в стороны. Задрав бюстгальтер, я по-детски припал к теплу ее грудей.