Утром ламуты увидели, что русских и след простыл. Бросились в погоню. Самые быстрые, человек сорок, догнали Семёна. Место Дежнёв выбрал удобное: русские сидели на вершине.

— Чуешь, — сказал Шестаков, когда отбили вторую волну. — Привыкли к нашему бою.

— А что ты думал? Из них казаки были бы не хуже нас с тобой, — ответил Семён и вдруг охнул. В правую ногу, в икру, впилась стрела.

— Окружили! — заорал Нефед.

На соседней близкой сопочке стояло человек с десяток ламутов. Самый большой из них, заметив, что русский ранен, прыгал и кричал. Семён развернулся к нему грудью, ламут снова натягивал тетиву. Семён выстрелил и вскрикнул от боли, словно его же пищаль ударила по его же ногам.

Ламут с развороченной грудью лежал на снегу бездыханно. У Семёна под коленом торчала вторая пернатая стрела.

Видно, убил Семён тайона. Застонали ламуты, подхватили убитого под руки, побежали.

Шестаков перевязал Семёну раненую ногу. И пошли, поехали в белые снега, которым ни конца нет, ни краю.

В Ленском остроге Дежнёва ждали новости.

Дома казак

Родился человек, а судьба ему местечко уже приготовила. Родился у боярина — боярином быть, у купца — купцом, крестьянскому сыну — спину гнуть.

Так бы и скрипела телега вечно, да по дороге вышибают сторонние сучья старые спицы.

Ах, молодец Семён Иванович!

Подошёл к Якутску вечером. До города рукой подать. Жена ждёт, еда — с неделю тянул на голодном, — постель тёплая, баня с веничком, с ледяным квасом, а он остановился спать на треклятом снегу.

Явился под стены к заутрене, когда валил в церкви народ и звонили колокола. Как увидали звонари, что возвращается из похода казак, ударили по-праздничному, а люди замешкались на улицах, чтобы встретить удачливого товарища…

Молодец Семён Иванович! Дивились дружки его смётке. Сошёл с коня возле церкви — и на святую молитву. Стоял в своих шкурах, с оружием впереди всех, рядом с воеводами. Первый после воевод Петра Петровича Головина да Матвея Богдановича Глебова подошёл под благословение.

Мало ли казаков возвращалось с удачей, а тут сами воеводы спрашивали у Семёна о делах, дарили по рублю да алтыну на шапку, чтоб видели люди: заслуженный человек перед царём и Россией.

Абакаяда Сичю — солнышко широконосое — встретила Семёна Ивановича сыном.

Два дня не слезал Дежнёв с печи, кости грел.

Притомила его дорога крепко. После церкви, после воеводской милости сходил в баню, забрался потом на печь, и взял его долгий сон. Когда сон прерывался, не вставал, не открывал глаз и сквозь сладостную дрёму слышал, как осторожно и легко передвигается по дому Сичю, как чмокает грудью ребёнок, вздыхает, громко, с облегчением, будто взрослый. Семён улыбался и, повозившись спиной, чуя сквозь тонкую настилку тёплые широкие кирпичи, засыпал счастливый.

Наконец Семён проснулся. Сошёл вниз, скинул рубаху, отёр пот, обсох и, кликнув жену, пошёл в сени.

Сичю лила ему воду на руки, а потом вдруг плеснула ковшиком на загривок. Семён взревел, сграбастал озорницу, поднял, закружил, расцеловал.

Умывшись, утирался расшитым на русский манер полотенцем. Петухи на нём были жаркие, дорожки петушиные — крестиком. Сичю посматривала на Семёна выжидаючи, и он похвалил:

— Молодец, Абакаядушка. Руки у тебя — золото! А теперь сына показывай.

Взял, как травинку. От бороды подальше, не напугался чтоб. Мальчишечка чёрненький, а глаза — синь. Улыбнулся отцу, руками в бороду полез.

— Ах ты, кутёнок-якутёнок, русачок миленький! — восхищённо возрадовался родитель.

— Назвала?

— Тебя ждала.

— Крестить надо! Обоих вас окрещу. У крещёного сына мать крещёная должна быть. Что скажешь, Абакаядушка?

— Ты сказал.

— Я-то сказал, а ты-то как? Согласна?

— Согласна.

— Ну и хорошо. Мы теперь хорошо заживём, голубушка. Мужа твоего сам воевода приметил, пошлёт, глядишь, на хорошую службу. Мы с тобой-то кое-как, а сынок наш богатым будет. Будем с тобой мы, Абакаяда Сичю, зачинателями рода. Хороший род сотворим! Муж не дурак, жена красавица, в дворянстве бы детям ходить. Что скажешь, Абакаядушка?

Абакаяда видела, что муж весел, взяла у него сына, положила в колыбель, а мужа обняла нежно и сильно.

— Любимом назовём сына! — шепнул Семён на ухо Абакаяде, словно тайну доверял.

Абакаяду крестили, и стала она Абакан. Любиму был уже год, Абакан его баловала, а Семён в нём души не чаял.

Летом втроём ушли в тайгу готовиться к зиме. Семён бил зверя, Абакан резала мясо на ремни, развешивала на ветках, сушила. Жир и кровь тоже сушила. Абакан набивала жиром кишки животного, а кровь собирала в рубец. Нимэн — кровяная каша — в почёте у северных людей.

Однажды Семён поймал лисёнка. Обрадованный, потащил его в игрушки крошечному Любиму.

Семён тихо подошёл к юрте и услышал, что Абакан поёт. Поёт чукотскую сказку на якутском языке. Сказка была прекрасна, и у Семёна заныло сердце.

Сел на землю, прислонился спиной к пологу, слушал.

Вышел охотник Итте, К рыбному озеру вышел, И солнце стояло алое, И пламя его весёлое Трепетало в воде, Словно цветок нездешний, Словно светлая рыба, Та, что с серебряным рогом, Та, что владеет морем, Та, что полюбит Итте За доброту его. В этом сиянии алом На глубине глубокой Плавали светлые рыбы, А может быть, плавали звёзды. Может быть, в этом озере Отдыхали они? Светлые эти видения Не ослепили Итте, Рысьим охотничьим глазом Лодку увидел он. Огромную чёрную лодку, А в лодке сидел неподвижно Тот, кто скалой казался, Кого облетают птицы, Кого не коснётся буря, Волки пред кем скулят, Направил на великана Ловкую свою лодку Неунывающий Итте, Итте, не ведавший страха. — Зачем ты пришёл в наши воды? Как смел разогнать рыболовов? — Кинул по ветру Итте Дерзостные слова. А тот сидел неподвижно, Словно камень, задумчивый, Словно бездна, немой. Крикнул охотник снова: — Я — Итте, ты мне не страшен! Я сети свои забрасываю, Будто тебя и нет!..

Дальше Семён не слушал. «Неужто, — думал, — Любим якутом вырастет? Мать всегда при нём, мать своему, да ведь не русскому языку научит». Забежал в ярости Семён в юрту и сник. Сидит Сичю, что тебе матерь божия, а Любим за грудь ручонкой вцепился, сосёт молоко и вздыхает от спокойствия, от сладости. Сичю улыбнулась Семёну, глазами показала, где еду взять, а Семён глядит на своих дитятей, и хорошо-то ему и покойно тоже, в пору самому вздыхать, как Любим вздыхает.

Сел Семён возле колыбели, стал рассказывать ему свою русскую сказку, о русских сильных воинах, о славном Илье Муромце.

По морю, морю синему, По синему, по Хвалынскому, Ходил-гулял Сокол-корабль Ни много ни мало двенадцать лет. На якорях Сокол-корабль не стаивал, К берегам крутым не приваливал, Жёлтых песков не хватывал. Хорошо корабль изукрашен был: Корма — по-звериному, бока — по-змеиному, Хозяин-то был Илья Муромец, Слугою был — Добрынюшка, Никитин сын, Было на корабле пятьсот гребцов, Пятьсот гребцов, удалых молодцов. Зазрил Сокол-корабль турецкий хан, Турецкий хан, большой Салтан, Большой Салтан Салтанович…