13 О, дней далеких перегоны!.. Не видно Хортицы давно… Ой, не один казак утонет, расплещет черное вино… Вино иль кровь?.. В морском просторе Тарас ведет своих людей… Десятый раз ныряет в море залитый кровью день… В воде и в небе звезды светят, и тут и там ясны они. Как под ножом кровавым дети, взвывают волки на огни. Они от голода взвывают, глаза их бешено горят… А берега плывут и тают, меняют облик и наряд… Тревожно думалось Трясиле — как тучи по лицу прошли… Ему подобных не носили ладони матери-земли!.. О дней далеких перегоны, всё представляетесь вы мне, в вас мысль и сердце дивно тонут, как в проруби или на дне. Чего, не знаю, сердце хочет. Ах, то не звезды — фонари, то светят трубками сквозь ночи мои герои-бунтари… Кузнечики выводят гаммы над темным зеркалом реки… И веслами, как бы ногами, перебирают байдаки… А ночь упала на колени, им к морю проложив маршрут… И капли в лунном озаренье на веслах жемчугом цветут… Там, в тумане, башни вековые крепости Очакова стоят, а на стенах турки-часовые меж собою тихо говорят. Что за плеск?.. Из ночи из туманной дружно выплывают байдаки… Берегись, Тарас, беды нежданной! Наклоняйтесь ниже, казаки! Гулом орудийного удара тяжко берега потрясены… А Тарас и радостно и яро гонит морем грозные челны… И челны — мушкетами на стену, часовые — в воду головой… Выплывают, падают мгновенно снова лезут оголтело в бой… И челны идут, туман прорезав, аж от ядер весь кипит лиман, мечет в лица волны и железо… Берегись, проклятый басурман! Тьма горит… И на челне Трясило огненным видением стоит… Мой казак лихой и сердцу милый, ясно вижу помыслы твои. Я к тебе тянусь, в тебя я верю, ты мне жизнь, как солнце, осветил. Тьма горит… И кто-то, в ней растерян, в ужасе свой челн поворотил. Но не удалось спасаться сзади… В борт ядро ударило ему… От челна лишь огненные пряди протянулись, канули во тьму… 14 В море волны-горы расходились, а меж ними — маком байдаки. Уж забыли, что вчера случилось… Дружно запевают казаки. Уж забыли, что вчера случилось… А Тарас всё смотрит зорко вдаль, в синеву, что дымкой замутилась, не блеснет ли парусом байдак… ……………………… Пенится, бушует сине море, но вперед просторы их зовут, и навстречу им сквозь волны-горы казаки из Турции плывут. Ой, немало злата в Цареграде! Каждый там немало покутил… Бравый куренной себе в награду юную турчанку захватил. Вся она — как робкая мимоза, шаль у ней — как заревой туман… Черные глаза глядят сквозь слезы, их губами ловит атаман… Потерялись, потонули в море минаретов стройных купола, муэдзин уж не встречает зори, юный хан любовью отпылал. Юный хан, зарубленный в гареме, он приходит только лишь в ночи, только снится юный хан Зареме, и она вздыхает и молчит… Атаман, не зарься на турчанку, ведь не для тебя ее слова, тихая девчонка-полонянка не тебя хотела б целовать. Лишь один казак тут не ест, не пьет, только загляделся на турчанку… Жарким глазом бьет: сердце ты мое!.. Он забыл, забыл свою Оксанку… И казак встает, к пленнице идет и к ее губам лицо склоняет… «Берегись, казак, не целуют так!..» Куренной пистоль свой вынимает… Казаки молчат… Лишь вода шумит… Но внезапно в небо и рвануло… И казак упал… и казак лежит… Только шапку кверху и взметнуло… Атаман, тебе не видать добра — ведь в себя стрелял ты из пистоля… А у казака не лицо — дыра, и над ним Зарема стынет стоя, словно глыба льда… И по шее кровь, по сорочке медленно стекает… Молча атаман кубок свой берет и вино спокойно выпивает… «Пей, ватага, пей!» Пьют сечевики… Лишь иные с глаз слезу смахнули. Чайки лишь кричат, да вода звенит о челны в своем извечном гуле… …………………………… Атаман хмельной не отрывает от турчанки взгляд угрюмый свой, синие штаны вином пятнает, в воду мечет каждый штоф пустой. Казаки давно грозою стонут, в них от злости на глазах туман… Ведь забыл казацкие законы и влюбился в бабу атаман. Только-что там тонет, выплывает?.. Там под солнцем вспыхнуло весло… Перед ним, как от калины в гае, байдаками море зацвело. И турчанку оттолкнул Барило, он поднялся, хмель с себя стряхнул… «Опоздал я», — думает Трясило и рукою казакам махнул. Только почему глядит Зарема и бледнеет с шеи до руки? Что это? Ужель его в гареме чудом не убили казаки?! «О юный хан мой, о коран мой…» В глазах его огонь забил… Нет, не его гяур поганый тогда в гареме зарубил… Но почему он с длинным чубом и чуб гадюкою бежит?.. Зарема вдруг разжала губы, но поперхнулась и молчит. Она обиды все забыла и тонет, тает, словно даль… Что загляделась на Трясила, сама красива, молода! ………………………… А море Черное играет, как конь анархии в бою… И на челне тут начинает Тарас впервые речь свою. Под ним не челн, а небо мчало, что в сердце и вверху горит… «Свяжите старшину сначала, тогда я буду говорить». И враз клинками заискрило и закипело всё кругом… И враз сгорел, упал Барило на труп изрубленным лицом… Не море Черное взбесилось — оковы рвет на нем казак… Так поступили, как Трясило громовым голосом сказал. «Гей, казаки! Вас на чужбину всех старшина вела на смерть, и за панов там каждый гинул — то ясно каждому теперь! Шли мстить вы туркам и татарам, а там, где край родной — село, Украйна вся гудит пожаром, Украйну кровью залило!.. Довольно быть нам в услуженье у гетманов и старшины! Огонь борьбы за вызволенье в народе мы разжечь должны, должны у воли встать на страже и всех панов рубить подряд… Мы раздробим те пушки вражьи, что братьям головы дробят!.. Они к нам руки простирают, они встают… их грозен гнев!..» И шапки казаки снимают, и от клинков челны — как снег!.. «Веди нас! Слава атаману!» — «Час избавленья наступил!» — «Поганой старшине и пану мы зададим кровавый пир!» Гляди, Тарас: играет море, как конь анархии в бою… оно встречает синим хором тепло речь первую твою. Стоит и слушает Зарема, пьянеет, словно от вина… Ах, не таким его в гареме так часто видела она… О люни ней, моя отрада, тебя не сможет он любить, тебе любить его не надо — он старшину уходит бить. А он — как ветер в непокое, он первой звездочкой блестит… Турчанка слушает с тоскою, как море Черное шумит…