Солнце во мне

Сентябрьский лес

Талянычу Марговцеву

Сквозь сентябрьский

сухой                         блеск из автобуса, пропахшего грибами, я вхожу       осторожно                     в лес, он раскачивает небо стволами, он ветвями            синеву переплел и, торжественный, пылает в росе. Слышу шепот:            — Хорошо, что ты пришел, ходят все ко мне,                  а любят не все. Тычет пальцами зелеными лес в жесть консервную и клочья газет. Ухожу я от этих мест, и уже чего-то светлого нет. Я хочу заблудиться                     в лесу, перелиться в него,                    как роса. Полдень выползет                   огнен и сух, и погибнет роса,                  но не вся — под листом           притаилась в тени… Эта дольше других проживет. Я руками          раздвигаю огни и вступаю в хоровод,                       в хоровод. И кружу          по тропинкам дождей мимо рыжих смолистых                        грив все быстрей, и быстрей,                       и быстрей. И во мху замечаю гриб. Меркнет         строгая              красок игра и, тревожною прелью дыша, откровением сентября раскрывается              леса душа. Там —        в зеленой душе его — груздь. Или это студеная грусть? И опять        по тропинкам дождей я на светлых полянах кружу, спотыкаюсь о лысины пней. Будьте счастливы,                  пни,                     ухожу! У дороги толпятся дубы. Полдень выжег на листьях росу. — Ах, постойте,                 какие грибы! Где вы столько набрали? — В лесу.

Сосны

Далеко где-то кличут петухи. Сквозь заросли лучей, сквозь сумрак сонный я в бор вхожу —                вхожу в свои стихи — в бездумные           размашистые сосны. Звенит и стынет над водою бор. Звенит и стонет,                 к солнцу улетая! Я понимаю,             сосны, вашу боль, своей живою болью понимаю… Вам вечно напрягаться и звенеть, но никуда вам от нее не деться, не оторваться             и не улететь. Такая боль бывает у младенцев. Они изводят и врача, и мать,     они кричат, они ночами мокнут,     а где болит — не могут рассказать.     А почему болит — сказать не могут.

«Я почувствовал за спиною»…

Я почувствовал за спиною что-то большое и теплое.                      Я оглянулся —                                     вставало солнце!                       Летели красные птицы.                     Мы костер затоптали                  и затопали в разные стороны, в сосны.                     Из орешника вылетели                     узенькие ладошки.                     Я подбежал и спросил:                     — Девушка, вы не видели, здесь дождик не проходил?   — Проходил!..   Куропатка                       взметнулась от нашего хохота,                       чадя,                            как ракета,                                     хвостом. Потянуло грибами,                   холодом, хвоей,       папоротником,                  хвощом. Задымили поляны, заскрипели дубы, торчащие мельницами из тумана. А под ними грибы… Тронешь ветку рукою —                        дрожь! В каждой ветке —                  холодный душ. — Посмотрите, какой боровик! Ветры в чащу погнали эхо. И лес удивился: — Посмотрите,              какой боровик! Я на миг испугался, что все это пропадет. Я шел, и смеялся, и орал:      — Посмотрите,                  какой подосиновик!

«Распахиваю дверь и замираю»…

Распахиваю дверь и замираю: лежит      распахнут              мир передо мной. — Постой!           Куда ты? —                    Дверью обрубаю твою любовь и сонный голос твой. Все это юность.              Это все она, непримиримая             к минутной фальши. — Люблю,—              фальшивит кто-то у окна. Зарядка началась —                 фальшивят марши. Фальшиво улыбается с афиш лицо великолепного артиста. Фальшивит Клиберн?!                  — Эй, куда летишь, фальшиво гаркают мотоциклисты. Нет, люди здесь не виноваты,                                   нет! И даже утро —                нет, не виновато. Туда, где сосны,                где вода и свет иду,    бегу        от сонного «куда ты?» — Куда ты, стой! — навстречу друг идет. Рассказываю —               слушает,                      хохочет и говорит,   что все это пройдет. А что пройдет,              мне говорить не хочет.