Хотя родиной абрикоса остается Китай, не мешало бы знать, что в Польше это типично сандомежский фрукт. Привезли его сюда монахи из цистерцианского ордена. Именно эти монахи в белоснежных одеяниях после того, как в XII веке основали свое аббатство в Енджеуве и занялись насаждением цивилизации на прилежащих землях, не замедлили разбить под Сандомежем первый абрикосовый сад.

Прокурор Теодор Шацкий от скуки прочел всю статью об абрикосах и их местной патриотической истории и заподозрил, что ничего лучшего от «Привислинского еженедельника» ему уже ждать не придется. Он отложил газету на стоящую возле койки табуретку. Утром его еще тормошили больничными процедурами, анализами, лекарствами, разговорами с врачами, но сейчас он умирал от тоски и думал только о том, что впустую растрачивает драгоценное время. Ему вкололи противостолбнячную сыворотку и вакцину против бешенства, он позволил вымазать себя всякими мазями и перевязать, но от болеутоляющего отказался. Вчера таких возражений не возникало, его напичкали этими средствами, после чего он отплыл в десятичасовой сон. Сегодня же он боялся затуманить себе мозги — надо было соображать быстро, проанализировать все собранные факты плюс те новые, что появятся после обследования подземелий. За мужество, правда, пришлось заплатить ноющими мышцами, неприятным пощипыванием стертых ладоней, но, прежде всего, приступами мучительной стреляющей боли в покусанной руке, от которых иной раз вырывался стон и скрежетали зубы.

Зазвонил телефон.

— Извини, но почему я должна узнавать, что ты в больнице, по телевизору?

Вероника.

— Прости, прокуратура еще не контролирует средства массовой информации. Скоро, пожалуй, так и будет, если «Право и справедливость» выиграет выборы.

— Очень остроумно.

— Со мной все в порядке.

— Я тебя не спрашиваю, в порядке или не в порядке, мне это безразлично. Я спрашиваю, почему моя дочь звонит из школы вся в истерике, мол, папа в больнице, а я могу ей только сказать, подожди, сейчас включу телевизор, авось что-нибудь узнаю. С тобой действительно все в порядке?

— Синяки. Но вчера меня чем-то напичкали, я спал. Не знал, что все это попало в газеты.

В палату вошла Бася Соберай, увидев, что он разговаривает, остановилась в дверях, но он жестом попросил ее подойти.

— Представь себе, попало. Говорили о тебе, о каких-то подземных взрывах и о перестрелке.

Он мысленно выругался. Кто, черт возьми, им обо всем этом доносит? А тем временем Вероника уже раскручивалась по полной программе. Ох, до чего же знакомой!

— Подземные взрывы! Перестрелка! Ты что, совсем рехнулся? Забыл, что у тебя ребенок? Я понимаю, кризис среднего возраста, но купи себе, мать твою, мотоцикл или еще что-нибудь, а не превращай письменный стол в подземную перестрелку. С меня достаточно, что я разведенка, я не собираюсь становиться вдовой. Мне еще нет шестидесяти!

— Если ты разведенка, то вдовой, пожалуй, стать не сможешь.

— А ты не учи меня, кем я могу стать, а кем нет. Слава Богу, эти ужасные времена закончились. Достаточно, чтоб ты меня не пугал и не раздражал. У тебя ребенок. Помнишь об этом, папочка раз в две недели?

— Ниже пояса.

— Допустим. А ты мне запрети! И что теперь? Ехать завтра Хели к тебе или нет? Или единственное, что ты ей можешь сейчас предложить, — выносить за собой судно и смазывать пролежни? — У нее сорвался голос.

Он хотел сказать ей что-нибудь милое, обнять по телефону, признаться, что тоже скучает и что ему жаль и чертовски досадно. Но при Соберай делать этого он не собирался.

— Конечно же пусть приезжает, через минуту я выхожу отсюда, завтра буду на ногах, — произнес он официальным тоном. Сухость эта поразила даже его самого, а уж что говорить о Веронике на другом конце провода. Он остро ощутил, что оскорбил ее.

— Да, понимаю. Тогда завтра, как только посажу ее в автобус, пошлю тебе эсэмэску. Держись.

И положила трубку. Соберай вопросительно взглянула на него.

— Мать моей дочери, — объяснил он и состроил довольно странную гримасу, якобы извиняясь, что Соберай оказалась свидетелем того, как какая-то женщина, которую уже давно никто не помнит, полощет ему мозги. Но ребенок ведь. — Замечательно выглядишь, — проговорил он, стараясь утвердить ее во мнении, будто его прошлое давно принадлежит истории. — А как они?

— Со стариком все в порядке, он еще всех нас переживет. Сделали анализы и выгнали, посоветовав принять пол-литра и выспаться. Хуже с Мареком, да ты и сам видел.

— Хуже… а точнее? — спросил он осторожно, опасаясь самого плохого.

— Жив, если именно это тебя интересует. Попади он на стол чуть позднее, его бы точно не спасли. — Соберай смотрела на него как на героя. Усевшись сбоку на больничной койке, она деликатно поглаживала его забинтованную ладонь. — Я была у него, его держат в реанимации. Нога, к сожалению, ампутирована выше колена, хотя, говорят, самое плохое — внутренние повреждения, что-то с сосудистым руслом, я не особенно поняла, в чем там дело. Но удалось, собрали его. Молодой, сильный организм, говорят, все будет хорошо.

Она внезапно разрыдалась.

— Это я виновата, я его туда послала. Н-н-н-нам, — она стала заикаться, — нам не следовало туда спускаться, надо было выслать криминалистов, экспертов с оборудованием. Тео, мы ведь чиновники, а не какие-то там детективы, что это вообще была за операция? Идиотизм какой-то.

— Мы рассчитывали, что удастся спасти Шиллера.

— Значит, плохо рассчитывали!

— Весьма сожалею.

Как раз когда он это говорил, по коридору прошла Клара, ее обнимал пожилой мужчина, видимо, отец. Она взглянула на него, хотя шагу не замедлила. Но даже в тот краткий миг, когда их взгляды сошлись, Шацкий поискал в ее темных глазах прощения за происшедшее. И надежды еще на один шанс. Нет, пожалуй, не жди. Интересно, беременна она или нет, подумал он. В нынешней ситуации это было бы нежелательно.

— Весьма сожалею, — прошептала Соберай, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Легко сказать. Труднее догадаться заранее.

— Особенно если учесть, что это вовсе не он должен был пострадать, не так ли?

Прокурор Барбара Соберай, не проронив ни слова, кивнула, погруженная в собственные мысли. Продолжалось это недолго. Шацкий ей не мешал, ему и самому нужно было кое-что обдумать.

— Говорят, тебя здесь продержат до понедельника. На всякий случай.

— Выхожу после вечернего обхода.

— Спятил, что ли?

— Мне нужен мой кабинет, папки и термос крепкого кофе. Сейчас мы не можем позволить себе отдыхать. Кроме того, со мной все в порядке. У меня к тебе просьба, мне сегодня нужны три вещи.

— Какие?

— Хочу, чтоб меня своевременно информировали обо всех поступающих данных, это раз. Мой компьютер с интернетом, это два. Телевизор со всеми информационными каналами, это три.

— Не уверена, можно ли здесь подключиться…

— Так пусть меня переведут в другую палату.

Она встала и лишь теперь отпустила его руку. Не исключено, что из-за совместно пережитых эмоций, а возможно, потому, что только теперь, когда он чудом остался в живых и должным образом это оценил, она показалась ему такой близкой, милой, прелестной в этом оранжевом свитерке, с рыжими волосами, а проглядывающие из-под задравшейся джинсовой юбки ноги затмевали все, что только можно было ожидать от женщины в ее возрасте.

Бася Соберай одернула юбку и вышла, не оглядываясь.

Еще чуть-чуть — и граница между хорошо продуманной местью и смертельным исходом могла быть перейдена. Будем надеяться, что так оно и случится, если парень отдаст концы. Он смотрит в окно, бессильно сжимая руками подоконник. Как же это могло произойти? Каким образом? Теперь нужно хладнокровно взвесить, меняет ли это что-нибудь. Вряд ли… Как ни парадоксально, но теперь он в большей степени может ощущать себя в безопасности.

Прокурор Теодор Шацкий чувствовал себя отвратительно. Но не из-за того, что ныло все тело. И даже не потому, что каждый человек из больничного персонала, помогавший ему перейти в палату с телевизором, считал своим долгом пошутить: прокурор небось хочет полюбоваться на себя в ящике. Он чувствовал себя отвратно, поскольку впервые, если не считать просмотра «Факта», стал проверять, как сандомежские события освещаются в средствах массовой информации. И уяснил, что сам он появляется там слишком часто. На пресс-конференциях, оно понятно, но, кроме того, было полным-полно снимков, как он входит или выходит из прокуратуры, один раз его увековечили, когда он быстрым шагом пересекал Рыночную площадь возле ратуши, другой — когда выходил из «Тридцатки». Утрата анонимности, пусть и временная, раздражала, но скверное самочувствие Шацкого в первую очередь было связано с утратой его представления о самом себе. Представления вполне приличного.