Кажется, ни один из белых южноафриканских политиков не увидел, что к концу 80-х годов прошлого века у большей части советского руководства не осталось ни малейшего намерения строить социализм в Южной Африке. Они продолжали верить, что главная опасность в этом отношении исходила именно от СССР, а не вытекала из популярности популистско-социалистических идей среди черных южноафриканцев – популярности, поддерживавшейся и АНК, и ЮАКП, и КОСАТУ, и ОДФ.

Тот же Доу оказался куда проницательнее. В своем выступлении на совместном заседании трех палат парламента он привел выступление лидера Национальной партии Дж. Герцога на съезде партии в 1919 г. о том, что не надо бояться коммунизма, поскольку это национальное движение русских против капитализма и империализма. «Почему же теперь у африканеров… другое мнение о коммунизме?» – спросил он. И ответил: «Генерал Герцог выступил с этим заявлением в 1919 г., когда африканеры считали себя угнетенной группой, боровшейся за свое национальное освобождение с капиталистическим монолитом британского империализма… С тех пор ситуация изменилась. В Южной Африке стремление к свободе и равенству стало частью другой политической культуры – культуры обездоленного черного народа. Точно так же, как для генерала Герцога в его обстоятельствах было естественно положительно оценивать большевизм, так же и для многих черных естественно считать врага своего врага своим другом, особенно если этот друг предлагает высокие идеалы свободы и равенства и даже способ их достижения…» [1129]

Африканеры не верили в изменение стратегических целей СССР в мире вообще и на Юге Африки в частности, но они поверили, что «тотальное наступление» закончилось. Само это выражение незаметно исчезло из политической лексики задолго до речи де Клерка. Если о каком-то наступлении и упоминали, то только о «революционном», и обычно оно было связано с Кубой и с АНК, а не с СССР. Даже Магнус Малан в своей речи по бюджету в феврале 1989 г. не упоминал о «советском наступлении». Изредка говорил о «коммунистическом», чаще всего – о «революционном» [1130] .

Чего ждала от перемен в советской политике «белая» Южная Африка

Главным для многих белых южноафриканских политиков была надежда на то, что СССР прекратит поддержку вооруженной борьбы АНК, и это заставит АНК изменить свою «воинственную» позицию и пойти на переговоры. Основывалась эта надежда на убеждении, что АНК – креатура СССР. Если СССР утверждает, что не собирается завоевывать Южную Африку, то, может быть, от этой идеи откажется и АНК.

Эта мысль была четко выражена Вейнандом Маланом, лидером новой и довольно быстро сошедшей со сцены партии Национальное демократическое движение:

...

Между прочим, становится очевидным, что тотальное наступление выдыхается. По крайней мере, оно не так сильно, как прежде… В свете того, что АНК связан с Москвой, и ввиду высказываний в советских кругах, я думаю, мы должны признать, что переоценка Советским Союзом своей позиции по отношению к Югу Африки и ЮАР скажется и на изменении политики АНК в Лусаке по отношению к ЮАР.

Похоже, что советская точка зрения состоит в том, что вооруженная борьба не является единственным решением и что вариант с переговорами тоже стоит рассматривать. Эта точка зрения находит большой отклик и в среде АНК… У правительства есть теперь возможность отказаться от своего требования, чтобы АНК осудил насилие до начала диалога. Таким образом, АНК окажется под давлением Южной Африки, с одной стороны, но также и Советского Союза – с другой, и в то же время это найдет отклик у тех элементов внутри АНК, которые переоценивают стратегию… насилия [1131] .

Африканеры надеялись на то, что признание Советским Союзом недостатков своей системы заставит и АНК и СВАПО отказаться от своих «коммунистических» устремлений. Кобус Мейринг говорил на съезде Национальной партии в 1988 г.: «Мы приветствуем новый реализм СССР, но… идеологии коммунизма нет места в Южной Африке… Слабое положение, в котором оказался СССР, доказывает банкротство этой идеологии… Южная Африка никогда не подчинится коммунизму. СССР должен понять это, если он хочет играть позитивную роль в стабилизации на Юге Африки» [1132] .

Их стремления сводились к тому, чтобы СССР оказал давление на своих союзников – Кубу и Анголу – в ходе переговоров по ангольско-намибийскому урегулированию. Встречи советских и южноафриканских дипломатов во время переговоров давали надежду на налаживание отношений за рамками ангольско-намибийской тематики. Отношения с СССР, пусть даже не дипломатические, в конце 1980-х годов были бы для ЮАР пропагандистским прорывом. Режим находился к тому времени в политической изоляции, и любое слово от традиционного противника, которое можно было истолковать как поощрение или поддержку, повторялось с высоких трибун и тиражировалось близкими к правительству СМИ. В парламенте депутат от Национальной партии говорил: «Нас обвиняют в том, что мы не даем 26 миллионам черных, оппозиционно настроенных по отношению к апартхейду, возможности участвовать в процессе принятия решений в Южной Африке… Но сегодня утром газеты сообщили, что представитель советского блока на праздновании 25-летия Комитета против апартхейда в ООН признал в присутствии Бусака и Туту [1133] , что ситуация в Южной Африке далеко не та, что была двадцать пять, десять или даже пять лет назад… В Южной Африке произошли значимые и видимые перемены» [1134] .

Установление экономических и торговых отношений с СССР представляло, пожалуй, наименьший интерес для ЮАР в те годы, хотя о них и упоминали. Те связи, которые действительно были важны для южноафриканской экономики, существовали и при отсутствии дипломатических и иных политических отношений. Прочие же ниши в структуре внешнеэкономических связей ЮАР были прочно заняты, и пересматривать установившиеся связи никто не собирался.

Иными словами, СССР был нужен южноафриканскому правительству только как союзник борцов против апартхейда, имевший вес и способный оказать на них влияние, которое можно было бы использовать в своих интересах. Уверенности в том, что СССР захочет и сможет оказать такое влияние на АНК, СВАПО, кубинцев и других своих союзников, у правящих кругов ЮАР не было даже при том, что их представление о возможностях этого влияния было сильно преувеличенным. Руководство Национальной партии рисковало: угроза справа была реальной. Но игра стоила свеч.

Большую часть своей речи в парламенте 3 мая 1989 г. министр иностранных дел Рулоф Бота посвятил СССР. О советской позиции по Югу Африки он сказал: «Мне безразлично, по каким причинам Россия выходит из региональных конфликтов… Почему меня должно волновать, что послужило этому причиной – неудачи этой политики или стремление усовершенствовать коммунизм? Для меня важно, что сейчас возникла ситуация, в которой Россия, очевидно, понимает – в своих собственных интересах, не из любви ко мне, – что она должна сказать этим террористическим организациям [1135] : „Послушайте, это конец пути. Сезон закончился… Политическим проблемам нужны политические решения, и никакого насилия больше…“… Наша страна заинтересована, чтобы Советский Союз поговорил с АНК и сказал прямо, что время насилия прошло и что с ним нужно покончить. Я полагаю, что они останутся друзьями, что они [СССР. – А. Д., И. Ф. ] будут продолжать симпатизировать АНК и думать, что АНК – в большинстве и должен управлять Южной Африкой. Но насилие должно прекратиться. Кто может возражать против этого?… Я не говорю, что они это сделают, но если они готовы пойти на это, я не думаю, что у кого бы то ни было могут быть возражения. Если мы можем продавать наши товары России, никто не может возражать и против этого… Ситуация такова, что американцы все еще угрожают нам санкциями… Определение политики на основе цвета кожи – прошлое. Этот сезон тоже закончился» [1136] .

Даже если бы СССР не играл никакой активной роли на Юге Африки и не пытался воздействовать на своих союзников, одно только его самоустранение уже было бы в интересах правящих кругов ЮАР. На протяжении 1988–1989 гг. Национальная партия неоднократно предлагала АНК отказаться от союза с коммунистами. В июне 1988 г. П. В. Бота даже предложил анковцам вернуться в страну на условии отказа от вооруженной борьбы и союза с коммунистами [1137] . Он вряд ли верил, что АНК пойдет ему навстречу, так же как и АНК вряд ли верил в его добрые намерения. Но без перемен в СССР такие предложения были бы немыслимы.