Несколько сопоставлений покажут нам направление переработки. Экспозиция «Веселости» полностью опущена Лермонтовым. Мы приведем ее целиком, так как именно она определяет основную тональность исходного текста.

Как я сижу в тюрьме, тому уже два года, За шалости мои наказан, видно, я. О ты, преемник мой! какого б ни был рода, В сем месте пагубном пускай судьба моя Послужит для тебя уроком справедливым! Узнай: и в сей тюрьме ты можешь быть счастливым, Хотя в жилище сем большой утехи нет, И лучше б я желал, гуляя на свободе, Рассматривать цветы, растущие в природе, Чем стены черные, где чуть-чуть брезжит свет. Но если заперт кто, тот в выборе не волен, А должен тем, что есть, повсюду быть доволен. Науки тайна сей нимало не трудна, Сказать ли вам ее? — Веселость, вот она. Веселость может все украсить нам предметы: Она печальное приятным сотворит, Лишение богатств, мирских честей расчеты, Неволю самую забыть собой велит. Не огорчаюсь я оковами моими, Цепями, как дитя, бренча, смеюсь над ними. Не теми ли же я игрушками играл И прежде в свете сем, где, скованный страстями, Или раскаянье, иль чувств обман встречал? Здесь боле не смятусь мирскими суетами. Заботу, скуку я отсель изгнал навек. Пусть ими мучится богатый человек.

Следующие фрагменты «Веселости», собственно, и дают основное содержание лермонтовскому стихотворению. Так, заимствуется деталь — мышь, грызущая ночной колпак узника:

В тюрьме моей ничто крушить меня не может. Холодная стена, соломенна постель, Убогий мой наряд, и мышь, котора, в щель Прокравшись к сонному, на мне колпак мой гложет, Все то смешит меня.

У Лермонтова:

И если крыса в ночь Колпак на мне сгрызает, Я не гоняю прочь: Меня увеселяет Ее бесплодный труд… (1,18)

«Веселость» содержит и сцену встречи с друзьями:

…Напрасно из друзей Собравшись несколько к окну моих дверей, Стоят в унынии, нахмурившись совою, И плакать заставлять хотят меня с собою. Я утешаю их, смеюсь и говорю: «Друзья! за вашу скорбь я вас благодарю. Но может ли она мою смягчить судьбину? Отворит ли мне дверь и страшный сей замок, Которого в стене я вижу половину? Без пользы сетовать почти всегда порок. Отколь уйти нельзя, там лучше оставаться…»

Отсюда Лермонтов берет обращение к «любезным друзьям» в начале стихотворения, но с совершенно иным смыслом. У Баранова — «утешение» друзьям, тронутое ироническими интонациями, а заключительные пародийно-моралистические сентенции — венец вынужденного стоицизма. У Лермонтова — совет «ликовать», «осушать чаши» «любви в безумном сне», вспоминая при этом отсутствующего товарища, который, в свою очередь, не предается унынию.

Последующий текст содержит описание узилища; он перефразирован и Лермонтовым. Сравним:

Чулан мой непригож, я должен в том признаться. В нем бронза, ни ковры не встретятся глазам, Богатство здесь мое не ослепит собою, Но к жизни нужное вы все найдете там. Вот хлеба мой кусок и кружка вот с водою; Я с ними с голода, ни с жажды не умру. В стене отверстие, как будто поневоле, Едва лишь воздуху дает для входу поле, Но задохнуться тут никак я не могу. Вот стол мой! он не чист, червями поистравлен, Но может быть на нем обед всегда поставлен; А стул сей, под собой три ножки лишь храня, Хотя шатается, но держит он меня.

Пересказ Лермонтова в этом месте улавливает саркастические акценты исходного текста, но сохраняет их в ослабленном виде:

Я также в вашу честь, Кляня любовь былую, Хлеб черствый стану есть И воду пить гнилую!.. Пред мной отличный стол, И шаткий <и> старинный, И музыкой ослиной Скрипит повсюду пол. В окошко свет чуть льется… (1,17)

Следующие строки («Я на стене кругом / Пишу стихи углем, / Браню кого придется, / Хвалю кого хочу, / Нередко хохочу, / Что так мне удается») намечают совершенно иной лирический образ, который, быть может, не без некоторых оснований сближали с Беранже. Он строится исходя из ситуации, обрисованной в подзаголовке: стихи углем, упоминаемые здесь, — вероятно, и «Веселый час», найденный «на стенах <…> государственной темницы». Узник — беспечный поэт, сохранивший внутреннюю свободу и не скептическое, а гедонистическое мироощущение. Совершенно на тех же основаниях переосмысляются последующие строки — о тюремном стороже:

Когда тюремный страж и грубый и докучный Приносит для меня претощий мой обед, Которому один лишь голод вкус дает; Когда ключей его я слышу звон прескучный, Навстречу с радостным лицом ему спешу, Игриво кланяюсь и в миг его смешу. От этого обед приносит он вкуснее И цербер для меня становится добрее. Друзья любезные! в злой, в доброй ли судьбе Украсьте жизнь свою веселости цветами.

Лермонтов снимает автоиронию, убирая все негативные характеристики. Другими словами, он исключает тот контекст, в котором рекомендация «украшать жизнь» «веселости цветами» приобретает характер саркастической насмешки. Интонации исходного текста в его переложении едва ощущаются:

Я сторожа дверей Всегда увеселяю, Смешу — и тем сытей Всегда почти бываю. (1,18)

Сопоставление концовок обоих стихотворений довершает уже определившуюся картину. В «Веселости» ирония сгущается и становится мрачной; она обращена к следующему узнику:

Теперь, преемник мой! скажу опять тебе, Учись, подобно мне, смеяться над бедами. И если некогда ты будешь у дверей, Где смерть в судилище разит косой железной, Заставь, коль можешь, там смеяться ты судей; Тогда-то приговор дадут тебе полезный. С покоем здесь живи. Чулан оставя сей, Охотно променюсь жилищем сим с тобою: Оно в жары тепло и холодно зимою. Но если ты когда захочешь как-нибудь Сыскать на улицу отсюда тайный путь, Поверь мне, весь твой труд останется напрасен. Здесь пленник может быть навеки безопасен; А стен незыблемых, в которых он живет, Алькида самого рука не потрясет. Строитель злобный их, не внемля стонам слезным, Везде пожертвовал приятному полезным.