[1828]

АЛЬМОТЕНАББИ[4]

О, доколе топтать мне песчаные груды,За высокими звездами мчаться в тревоге?Звездам ног не дано, не устать им в дороге.Как в степи устают человек и верблюды.Смотрят звезды – и нет у них вежд воспаленных,Словно тяжкие вежды скитальцев бессонных.Лица наши обуглены солнцем пустынным,Но не стать уже черными этим сединам.Судия ли небесный к нам будет жесточеНаших дольных, не знающих жалости судей?Я не жажду в пути: дождь омоет мне очиИ воды мне оставит в дорожном сосуде.Я верблюдов, не гневаясь, бью в назиданье:Да поймут, что идут с господином в изгнанье.Говорил я верблюдам, пускаясь в дорогу:«Пусть нога подгоняет без устали ногу!»И, покинув Египет, рванулся стрелоюДжарс и Аль-Элеми у меня за спиною.Конь арабский за мною летит, но покудаГолова его – рядом с горбами верблюда.Знает стрелы дружина моя молодая,Как ведун, что их сыплет на землю, гадая.Воин снимет чалму – вьются волосы чернойШелковистой чалмой, на ветру непокорной.Первый пух над губою, – а если нагрянетСвалит всадника наземь, коня заарканит.Больше жданного воины взяли добычи,Но несытую ярость я слышу в их кличе.Мира, словно язычник, не хочет мой воин,И, встречаясь с врагом, он, как в праздник, спокоенКопья, в сильных руках заиграв на раздолье,Научились свистеть, словно крылья сокольи,А верблюды, хоть в пене, но жесткой стопоюТопчут Рогль и Янем, красят ноги травою.От чужих луговин отдаляемся ныне,Там – на дружеской – мы отдохнем луговине.Нас не кормит ни перс, ни араб. ПриютилаДорогого султана Фатиха могила.И в Египте подобного нет на примете,И другого не будет Фатиха на свете.Не имел ни сильнейших, ни равных по силе,С мертвецами Фатих уравнялся в могиле.Напрягал я мой взор, повторял его имя,Мир пустым пребывал пред глазами моими.И увидел я снова дороги начало,Взял перо и вступил с ним в былую забаву;Но перо языком своим черным сказало:«Брось меня и мечом зарабатывай славу.Возвращайся ко мне после трудного боя.Меч прикажет – перо не запросит покоя».Так перо наставляло меня в разговоре.Нужно было б от глупости мне излечиться,Не послушался я – и мой разум не тщитсяОпровергнуть, что сам он с собою в раздоре.Можно цели достичь лишь оружьем да силой,А перо никого еще не прокормило.Если только ты принял скитальческий жребий,Для чужих ты – как нищий, молящий о хлебе.Племена разделяет неправда и злоба,Хоть единая нас породила утроба.Буду гостеприимства искать по-другомуИ с мечом подойду я к недоброму дому.Пусть железо рассудит, кто прав в этом споре:Угнетатель иль те, кто изведали горе.Мы надежных мечей не уроним до срока:Наши длани – без дрожи, клинки без порока.Мы привыкнем глядеть на страданья беспечно:Все, что въяве мы видим – как сон, быстротечно.И не жалуйся: каждое горькое слово,Словно коршуна – кровь, только радует злого.Вера прочь улетела и в книгах осела,Нет ее у людского реченья и дела.Слава богу, что мне посылает в избыткеИ труды, и несчастья, но также терпенье;Я в изгнанье моем нахожу наслажденье,А другие в неслыханной мучатся пытке…Удивил я судьбу, ибо выстоял гордо,Ибо телом я тверже руки ее твердой.Люди стали слабее метущейся пыли,Жить бы древле, а ныне лежать бы в могиле!Время смолоду наших отцов породило,Нас – никчемных – под старость, с растраченной силой…

[1828]

ФАРИС[5]

Касыда, сочиненная в честь эмира Тадж-уль-Фехра, посвященная Ивану КозловуКак, брег покинув, радуется челн,Что вновь скользит над голубой пучинойИ, море веслами обняв, средь пенных волнЛетит, ныряя шеей лебединой,Так бедуин метнуть с утеса радКоня в простор степей открытый,Где, погрузясь в поток песка, шипят,Как сталь горячая в воде, его копыта.Мой конь в сухих зыбях уже плывет,Сыпучие валы дельфиньей грудью бьет.Все быстрей, быстрей сметаетЗыбкие гряды песка;Выше, выше их взметаетНад землей, под облака;Как туча он, мой черный конь ретивый.Звезда на лбу его денницею горит;Как перья страуса, летит по ветру грива,Сверкают молнии из-под копыт[6].Мчись, летун мой белоногий!Лес и горы, прочь с дороги!Пальма тень свою и плодМне протягивает тщетно:Оставляет мой полетЭту ласку безответной,И пальма в глубь оазисов бежит,Шурша усмешкой над моей гордыней.А вот, на страже у границ пустыни,Чернеют скалы. Цокоту копытОтветив отзвуком, они сурово в спинуГлядят и смерть пророчат бедуину:«Ты куда летишь? Назад!Смертоносны солнца стрелы.Там шатры не охранятЖизнь безумца сенью белой.Там шатер – лишь небосвод,Там и пальма не растет.Только скалы там ночуют,Только звезды там кочуют».Я лечу во весь опор,Их угрозам не внимая;К ним свой обращаю взорИ едва их различаю:Длинной тают чередойИ скрываются за мглой.Поверил коршун им, что я его добыча.За мной пустился он, взмахнув крылом,И трижды – надо мной паря и кличаМне черным голову обвил венком.«Чую, – каркнул, – запах трупа[7].Эй, безумный всадник, глупоСредь песков искать пути,Трав коню здесь не найти.Горькая вас ждет расплата,Вам отсюда нет возврата.Ветер бродит тут, свой следНеустанно заметая;Где пасутся гадов стаи,Для коней лугов там нет.Только трупы тут ночуют,Только коршуны кочуют».В глаза мои когтей направив острия,Он каркал. Трижды мы взглянули око в око.Кто ж испугался? Коршун, а не я.Он крыльями взмахнул и улетел высоко.Лук натянувши, взор я бросил в глубь небес:Враг пятнышком висел в синеющем просторе,Весь с воробья… с пчелу… с комарика, и вскореВ лазури растворился и исчез.Мчись, летун мой белоногий!Скалы, коршуны – с дороги!Тут, от закатных отделясь лучей, Вдруг облак полетел за мной на крыльях белых:Прослыть в небесных захотел пределахТаким гонцом, каким был я в песках степей.Спустившись, он повис над головой моеюИ свистнул мне, в лучах закатных пламенея:«Стой! Умерь ты прыть свою!Зной сожжет тебя тлетворный;Не прольется благотворныйДождь на голову твою.Там ручей не отзоветсяСеребром своих речей;Там голодный суховейПьет росу, чуть та прольется».Я все вперед лечу, не слушая угроз.Усталый облак стал на небесах метаться,Все ниже головой склоняться…Потом улегся на утес.Я оглянулся – он не превозмог бессилья,На небо целое его опередил я,Он видел издали, что в сердце он таил:Побагровев от злобы волчьей,От зависти налившись желчью,Он почернел, как труп, и в горы пал без сил.Мчись, летун мой белоногий!Степи, тучи – прочь с дороги!Огляделся я кругом:На земле и небосклонеУж никто не смел в погонюЗа моим лететь конем.Тут объятой сном природеНе слыхать людских шаг. ов;Тут стихии без оковСпят, как звери на свободе,Что укрыться не спешат,Человечий встретив взгляд.Глядь! Я не первый тут! Какие-то отрядыТам за песчаной прячутся оградой.Кочуют ли они иль вышли на разбой?Какой пугающей сверкают белизной!Взываю к ним, – в ответ молчанье. Трупы это!Здесь караван погиб, засыпанный песком.И дерзкий ураган отрыл его потом.Верблюды, всадники – с того пришельцы света.Между голых челюстей,Сквозь широкие глазницы,Мне конец пророча дней,Медленно песок струится:«Бедуин, вернись назад!Ураганы там царят».Я не ведаю тревоги.Мчись, летун мой белоногий!Ураганы – прочь с дороги!Тут африканский смерч, пустыни властелин[8],Блуждая по сухим волнам ее стремнин,Заметил издали меня. Он, изумившись,Остановил свой бег и крикнул, закружившись:«Что там за вихрь? Не юный ли мой брат?Как смеет он, ничтожный червь на взгляд,Топтать мои наследные владенья?»И – пирамидою – ко мне в одно мгновенье.Увидев смертного с душой, где не жил страх,Ногою топнул он с досады,Потряс окружных гор громадыИ, словно гриф, сдавил меня в своих когтях.Жег меня огнем дыханья,Из песка до неба зданьяВозводил биеньем крылИ на землю их валил.Не сдаваясь, бьюсь я смело,Чудище в объятьях жму,Ярыми зубами телоТороплюсь разгрызть ему.Столбом хотел уйти на небо смерч сыпучий,Но нет! Дождем песка рассыпавшись, упал,И, словно городской широкий вал,У самых ног моих лег труп его могучий.Вздохнул свободно я и поднял к звездам взор.Очами золотыми все светилаПослали мне привет в земной простор,Мне одному: кругом безлюдие царило.!.Как сладостно дышать всей грудью, полной силой!Казалось мне, во всей полуденной странеДля легких воздуха не хватит мне.Как сладостно глядеть вокруг! С безмерной силойЯ напрягаю восхищенный взор,И убегает он все дале, дале,Чтобы вобрать в себя земные далиИ улететь за кругозор.Как сладко обнимать красу природы милой!Я руки с нежностью вперед простер,И мнится мне: от края и до краяВесь мир к своей груди я прижимаю.В безбрежную лазурь несется мысль моя,Все выше, в горние незримые края,И вслед за ней душа летит и в небе тонет,Так, жало утопив, пчела с ним дух хоронит.вернуться

4

Альмотенабби – славный рыцарь и поэт арабский, изгнан ный из своего отечества, отправился в Египет к своему другу султану Абу-Ходж-Фатиху. Не застав его в живых, Альмотенаб би покинул Египет и сложил в пути эту касыду.

вернуться

5

Фарис – всадник, почетное звание у арабов-бедуинов, означающее то же, что кавалер, рыцарь в средние века, под этим именем известен был на Востоке граф Вацлав Жевуский.

вернуться

6

Как туча он, мой черный конь ретивый.

Звезда на лбу его денницею горит; 

Как перья страуса, летит по ветру грива, 

Сверкают молнии из-под копыт. – Эти четыре строки, содержащие описание коня, являются переводом арабского четверостишия, помещенного в примечаниях к «Арабской антологии» Лагранжа.

вернуться

7

«Чую, – каркнул, – запах трупа…» – На Востоке распространено поверие, будто коршуны чуют смерть издалека и кружат над человеком, которого ждет смерть. Как только путник умирает в дороге, тотчас же появляется поблизости несколько коршунов, хотя раньше их не было видно.

вернуться

8

Тут африканский смерч, пустыни властелин… – Смерч (ураган) – это название (американское – урикан), означающее ужасную тропическую бурю. Так как это название широко известно в Европе, я употребил его вместо арабских слов сесум, серсер, асыф для обозначения вихря, смерча (тайфуна), засыпающего иногда целые караваны. Персы называют его гирдебад.