Я еще раз встретил на своем пути человека, с которым хотел бы не расставаться всю жизнь. Я полюбил Йована, мало сказать, полюбил, дня не мог прожить без того, чтобы не увидеть его или, по крайней мере, не поговорить с ним по телефону. Всякий раз при прощании я находился во власти его глаз, теплых и грустных, как вечерний туман. Мария, его жена, любила меня. Должен опять поправиться: была в меня влюблена.

Единственный мужчина, который после Михала пробудил во мне любовь, был Йован. Я готов был сделать для него все, но, к сожалению, ни жертв, ни подвигов обстоятельства от меня не требовали. Я ничего для него не сделал. Его жена, несомненно, была очень привязана к нему. Это был человек богатырского сложения, к тому времени у него, правда, уже вырос живот, и он несколько отяжелел: очень уж любил поесть! Он сам готовил изысканные блюда, придумывал различные приправы, уже при нас за столом добавляя их в приготовленное им необыкновенное кушанье; помню, как он растирал чеснок с орехами и этой смесью обмазывал запеченное мясо. Вначале понюхает, отрежет кусочек, благоговейно поднесет его ко рту, попробует и задумается. Если скажет: «Превосходно!» — можно приниматься за еду. А бывает, что ничего не скажет, несколько мгновений думает, затем выйдет и принесет всевозможные бутылочки и баночки и, беря аптекарские дозы, что-то там подправляет и улучшает, пока вполне не удовлетворится. Это, разумеется, сказалось на его фигуре, но, поскольку он был высок ростом, его сто пятнадцать килограммов не казались устрашающими.

Когда я познакомился с Йованом, мое положение в Белграде уже приобрело устойчивость. Давно перестали шептаться, что я советский шпион. Русские присылали мне на пасху куличи, а с женой вице-губернатора, очень культурной пианисткой, я даже подружился. Она помогала мне создавать современную музыкальную школу на принципах последних достижений музыкальной педагогики.

Лариса умерла. Хотя я и при ее жизни был одинок, после ее смерти я чувствовал себя еще более одиноким.

С Йованом меня познакомили после одного моего фортепьянного концерта, якобы по его просьбе, он давно, мол, интересуется мной, слушал с моим участием Квинтет Дворжака, цикл фортепьянных сонат Бетховена по радио, Третий, Четвертый и Пятый концерты Бетховена, которые я исполнял с оркестром Белградской филармонии. Меня поразили такой интерес и осведомленность человека, далекого от музыки. А Йован служил в министерстве иностранных дел.

— Знаете, моя жена любит музыку, вот и я заодно с ней… — Он вежливо улыбнулся и еще больше приблизил ко мне свое привлекательное лицо. — Надеемся, мы будем иметь возможность видеть вас в нашем доме.

Меня удивительным образом пленил взгляд Йована. Расспросив о нем, я узнал, что он из старой белградской семьи, известной своим меценатством, богатыми коллекциями картин современных художников; Йован с его музыкальными интересами и брат его, Владан, больше связанный с художниками и писателями, являлись неофициальными основателями частных клубов, содержащихся в основном на их средства.

Вскоре я был приглашен в дом.

С тех пор моей размеренной профессорской жизни как не бывало, потекли лихорадочно-суматошные дни и ночи; случалось, что я не спал три ночи подряд, поутру умывался, выпивал черный кофе и свежим отправлялся на занятия. Даже во времена затяжных вечеринок Михала я не тратил столько жизненной энергии. Мне казалось, что чем больше я тратил сил, тем больше у меня их было. Природа десятикратно возвращала мне силы.

Каждое воскресенье мы мотались по отвратительным дорогам, открывая все новые и новые сербские монастыри. Сербские монастыри, по обыкновению, ютятся чуть ли не на краю света. Долго тащишься по разбитой дороге, не видя впереди ничего, пока не оказываешься перед самыми монастырскими воротами. А потом снова горы, лес, конец света. Поразили меня лики средневековых мудрецов на стенах этих сооружений, спрятанных среди сурового, мрачного пейзажа.

Часто я играл по получасу или часу в доме Йована, где собиралось много гостей и где потом всю ночь напролет шел пир горой. Через них я познакомился с настоящим Белградом. Скоро и навсегда я перенял привычку встречаться с друзьями в белградских кафе, где обычно люди сидели часами, завершая в них собрания, совещания, свидания, концерты. Все и вся завершалось в кафе. Между белградцами существовала удивительная связь, толкающая их к постоянному обмену мыслями и суждениями. Живые и остроумные, они всегда молниеносно реагировали на все внешние и внутренние события шутками и комментариями, зачастую политически весьма острыми.

Йовану и Марии я посвящал каждую свою свободную минуту. Как только у меня появлялась хоть малейшая передышка в работе, я сразу отправлялся к ним и включался в любое общество, собравшееся в доме, ну а если, к счастью, они были дома одни, то мы или оставались в узком семейном кругу, или шли ко мне, или в кафе. Когда бывали у меня, Мария любила брать на себя роль хозяйки, заботилась о столе, так что иной раз мы приглашали гостей и в мое «ателье». Она находила в этом особое удовольствие. Холостяцкие комнаты Мария презирала и подыскала для меня двухкомнатную квартирку, обставила ее с искусством опытного декоратора, принесла картины из своей коллекции, отдала перетянуть старый диван, дала мне в пользование два ковра. Когда же Йован внезапно был назначен послом в Копенгагене, я снова переселился в холостяцкую комнату и жил там с Анной, пока она не вышла замуж.

Одно время Анна жила у них в Копенгагене. Да, Анне надо было родиться мальчиком, все бы было иначе. Уж слишком выражено в ней женское начало.

Я мало говорю об Анне, ибо сознательно удалял ее от себя. Она жила то у тетки в Чехии, то в белградском интернате, который мне рекомендовали мои приятели. Она была без ума от моих музыкантов. Я этого не выносил. Бросала на них откровенные взгляды, в которых было слишком много чисто женского. Жика как-то рассказал мне, что она разыскала его в Праге и пожелала с ним встречаться. Он повел было ее в кафе, а потом испугался. Ведь она была еще ребенок. Дочь его коллеги.

— Знаешь, — сказал он мне, — она родилась сразу женщиной, ребенком она никогда не была. Смотри за ней.

В то время я обиделся и должным образом не обратил внимания на его слова. Ни тогда, ни позднее я не желал ничего знать о ее сердечных делах. Жика вскоре умер от рака.

Мне хотелось, чтобы Анна как можно скорее вышла замуж, но не хотелось знакомить ее с Йованом. Я всегда старался сделать так, чтобы ее и моя жизнь шли параллельно, не пересекаясь друг с другом.

Кто знает, думал я, как Анна воспримет Йована, ведь он ей в отцы годится. Однажды я его застал в неописуемо глупой ситуации. Йован с женой занимали большую квартиру с просторным холлом, войдя в который можно было видеть все три комнаты, разделявшиеся большими, постоянно открытыми дверями. Все это пространство разгораживалось стильной мебелью, расставленной на старых персидских коврах, и было украшено тщательно подобранными цветами, менявшимися ежедневно лично самой Марией, умело сочетавшей расцветки ваз с определенными видами цветов; обстановку дополняла богатая коллекция картин современных художников, одним словом, все соответствовало личности Йована, его обаянию, спокойствию, незаурядному уму. Однажды я вошел в квартиру — для меня двери были всегда открыты — и в изумлении застыл на пороге. В самой дальней комнате на лиловом диване Йован держал в объятиях молоденькую учительницу французского языка и целовал ее. Повернуться незаметно и уйти было невозможно. Они наверняка слышали, как щелкнул замок входной двери. Не глядя на них, я неторопливо, неестественно медленно пошел к ним. Нас, слава богу, разделяли три комнаты! Когда я приблизился, они уже сидели на диване порознь, хоть и несколько смущенные, и зажигали сигареты; я сердечно поздоровался и принялся рассказывать о премьере, на которую мы собирались идти в тот вечер. Немного позже в комнату вошла Мария и объявила, что чай готов. Чай пили все вместе. Мне казалось, что Йован все время опасался, как бы я не намекнул каким-либо образом на то, что только что видел. Этот его страх был для меня оскорбителен. Мы никогда ни словом не обмолвились об этом случае, и дружба наша стала еще крепче. «Йован, — думал я про себя, — дружище, да я готов стоять на карауле, пока ты будешь обольщать хоть целый батальон замужних женщин, неужели ты не понимаешь!» Француженке еще не было девятнадцати. Она была не красива, но — молода.