Это тоже его стихи. Стихи Кирилла Назарова, неузнанного поэта.
Теперь, спустя много лет, воспоминания не хотят отпускать, и часто вламываются в сон по-бандитски, полуночным кошмаром, и тогда Назаров вскакивает, вопя, с набитым ватным воздухом ртом в тщетной попытке первым успеть ухватить призрак за горло, пока он не повалил тебя.
Но в судорожном кулаке только ночь, и ничего больше!
И вот он сидит, ошалело, выкатив глаза, с трудом соображая, что это лишь тяжёлый сон, и в жизни всё невозвратно.
Теперь с большого расстояния Назарову видна вся ничтожность его молодости. А тогда? Что тогда? Тогда его жизнь цвела на городской окраине, на пустыре, как весенний одуванчик среди битого щебня и стекла, среди хлама и мерзости, как подорожник возле тысячи ног, шагающих рядом, и каждый старался тебя придавить тяжёлой ступнёй.
Но это приходит тогда, когда ничего исправить уже нельзя…
«Так-так-так… Галя? – гадал, прежде чем набрать номер, Кирилл. – не та ли Галя из нотариальной конторы, где он выправлял документы на свою квартиру, перед тем, как её заложить в банке? Крутогрудая эротоманка с медлительным взглядом крадущейся хищницы перед последним броском. Посмотрим, посмотрим, как это у неё получится?»
После долгих гудков на другом конце прошелестел шёлком по бархату женский голос:
– Да, Галя! Но это для кого как. А для вас можно и без формальностей, зовите просто Галиной Петровной. Нотариальная контора. Приходите завтра с девяти до восемнадцати, кроме понедельника и воскресенья. А сейчас рабочий день кончается. Всего доброго!
– Галина Петровна, минуточку! Умоляю! – Кирилл изобразил крайнюю степень возбуждения. – Галина Петровна, у меня к вам срочное дело! Пожалуйста… Ваше время будет оплачено, Галина Петровна! Я уже еду! Еду! Хорошо?
– Ладно. Жду. Только недолго! – со скрытой заинтересованностью ответила скользкая пластиковая штучка в потной руке Назарова.
Не дожидаясь рейсового автобуса, он поманил купюрой частника.
И вот она – бронированная дверь, спрятанная в дубовую обшивку. Такие двери ставят обычно преуспевающие адвокаты и частные зубные врачи.
Размышляя, с чего бы начать, Кирилл согнутым пальцем несколько раз постучал.
Звук был настолько глухой, что за дверью его вряд ли было слышно. Звукоизоляция здесь, вероятно, как в студии звукозаписи.
Он тихо нажал отполированную бронзовую витую ручку, и дверь совершенно беззвучно отворилась, впуская неурочного посетителя в обитель, где правят закон и порядок, да ещё денежные знаки всех достоинств, но желательно крупных.
Кирилл невольно почувствовал себя униженным и недостойным просителем и, за секунду устыдившись такого поганого чувства, напустил на себя обычную браваду успевающего и обольстительного.
– Галя, – как можно небрежнее начал Назаров, оглядывая весёлыми глазами присевшую на краешек покрытого сукном стола молодую женщину лет тридцати, в полном соку, в наманикюренных пальцах которой дымился длинный стерженёк дамской сигареты по стольнику за пачку. – Галина Петровна, простите за наглость, вот я весь у ваших рук! Пардон, у ног…
– Не валяй дурака, гражданин Назаров К.С.! Что, квартирка уплыла за долги? Жить негде! Женюсь! – Ты, наверное, это хотел сказать?
– Мне бы такую память, Галина Петровна! Я бы нобелевским лауреатом был! – удивился Кирилл, что в этой конторе может кто-то помнить его имя и обстоятельства дела приведшего его сюда около года назад.
Назарова сразу же поставила на место прямота этой дамочки и её насмешливый тон.
Он даже поперхнулся чуть не слетевшим с языка привычным матерным словом.
– Память тренировать надо, гражданин хороший! Кроссворды разгадывай. Задачки решай, мемуары пиши.
– Как будет время, обязательно этим займусь! А квартирка у меня ещё цела. Жить есть где. А жениться я пока погодю.
– Ну, погодю, так погодю! А я то, по какому вопросу нужна! Пришёл зачем?
– Как зачем? – обнаглел Кирилл и пошёл напропалую. – Разделим на двоих одиночество… Разожжем на дороге костёр… И костёр гореть будет, Галя, я обещаю! Дровишек…, палочек подбросим. Чем больше палок, тем ярче костёр горит. Вот и весь, вот и весь разговор!
Ухо у Галины мягкое, розовое.
И он, наклонившись, дотянулся губами до маленькой серёжки с искрящимся камешком, рискуя получить пощёчину.
От женских волос и кожи источалась дорогая косметика и густой тяжёлый аромат, как от горящей сандаловой палочки, вызывая сладкое удушье – предвестник физической близости.
В разогретом воображении Кирилла тут же пронеслись картины – одна беспокойнее другой, с боями местного значения и с непременным белым флагом, смятым последним, судорожным движением руки.
– Галя, может – по полной программе? А? Оттянемся? Работа тем и хороша, что после неё отдыхать требуется. Впереди такой вечер… В груди пожар. А?
– Может, кто и отдохнёт, а мне недосуг. Мамочка заругает с молодыми мужчинами вольничать. «Нехорошо, – скажет, – девочка, оттягиваться!» А у этой девочки кто и поскромнее некоторых есть, – прикрыв длинными ресницами глаза, игриво снаивничала она, нажимая на слово «оттягиваться».
Про себя же думала – остаться на вечер с этим симпатичным нахалом, или снова придется скучать за семейным чаем с давним обожателем, маклером-паучком, вести длинные разговоры об удачных провёрнутых сделках, о первичном капитале, который он вот-вот вложит в одно очень доходное дело, о порочности сегодняшней молодёжи.
«Да ну его к чёрту, этого вдовца суконного! Пусть расслабляется сам с собой! Он, – что и наскребёт – не донесет. По дороге растеряет. А этот, вроде олень ещё! Вон, как землю копытит! Хотя, тоже не первой свежести… ладно, посмотрим, сколь он прыток, если – не на словах?» – решилась на маленький безобидный разврат законопослушный нотариус, Галина Петровна Юдахина.
– Ну, где будем костёр разжигать? – в тон Кириллу кокетливо протянула она. – Я думаю – до пожара не дойдёт? – Она картинно откинула назад голову.
Назаров, подражая старому ловеласу, закрепив пройденное, прижал к себе податливую женщину.
Галина подставила ему для поцелуя, ещё не увядшую щёчку и выскользнула из объятий.
– Мы так не договаривались!
– А как? – Кирилл вытащил из её гибких пальчиков сигаретку и, затянувшись, пустил сладковатый дымок колечками к потолку.
– Для начала, пригласи даму на ужин. Обед-то, ой, когда был!
– Об чём разговор! – хлопнул он себя дурашливо по лбу. – Сразу не докумекал! С удовольствием! Выпьем-закусим, удила отпустим! Айда! – смальчишествовал он.
После одуряющей жары город лежал в предвечерней истоме, вытянувшись вдоль молчаливой тёмной реки, перепоясанной висячим на толстых канатах мостом, с берегами заросшими горбатыми вётлами и осокой.
Тенистая набережная Тамбова, самое очаровательное место города, особенно теперь, когда жёлтые бабочки липового цвета истекают пахучим мёдом прямо на головы гуляющей публике.
А она, эта публика, состоит в большинстве своём из людей среднего и пожилого возраста, вынырнувших из каменных нор на свежий воздух пахнущей молодостью природы.