И закрутилось колесо, замелькали спицы, даже не заметил, как в институте оказался. Вуз технический, абитуриент из квалифицированных рабочих да к тому же отслуживший свой срок в непобедимой Советской Армии, как не проявить снисходительность?

Теперь времени на пустопорожние разговоры и братание за пивным столиком уже не оставалось. После работы, наскоро перекусив, – общую тетрадь за пазуху и на лекции.

Так и втянулся в учёбу. Там все умные. У всех за плечами не школа жизни, а целая академия. Ничего, на выходные отосплюсь!

Учился не то чтобы хорошо, но с третьего курса в своей конторе пошёл на повышении. Бригадир, правда, свою должность не отдал, а прораб посторонился, уходя на пенсию.

Коля Яблочкин после отсидки тихий стал. Женился на вдовушке с малым. А этому «малому» три годочка всего, но уже – парень! Яблочкин счастлив безмерно. Куда подевались блатная походка и жаргон лагерный? Всё после работы в сад за ребёнком спешит. Говорит, пацан весь в меня. Во, какой пацан! Тоже Колькой зовут…

А Кирюха стал Кириллом Семёновичем для посторонних, но монтажники, пользуясь полнейшей демократией в своих рядах, называли его всё также по-свойски, на что привыкший к простоте обращения прораб Назаров не обращал внимания. Работа – есть работа, а не чиновничьи посиделки, где все на глазах величают друг друга почтительно, а за глаза оплёвывают.

«…наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни».

Не всё так просто, как думалось раньше, в пору его рабочего положения. Но, ничего… Не Боги горшки обжигают! Не спеша, подошла защита дипломного проекта. И стал Кирилл Семенович Назаров настоящим инженерно-техническим работником. Квартиру дали. Правда, однокомнатную, но зато без Матрёны и без барачных стен.

Только обживаться начал, а тут и перестройка подоспела. Президент рыкнул по-звериному: «Берите сколько проглотите!»

И глотали – кто заводы и нефтяные родники, а кто, совсем уж смышленый, глотал долото или рашпиль со своего станка…

Часть третья

Глава первая

1

Кирилл Назаров сразу и не понял, что случилось, когда его, законопослушного гражданина в столице родного несокрушимого государства, два вооружённых автоматами офицера, заламывая руки, сунули обратно в машинную вонь метрополитена 19 августа того злополучного года.

Кирилл возвращался из командировки и чувствовал в себе державную уверенность рабочего человека, живущего не за счёт прикормленного чиновничьего места, а за счёт своего технического умения возводить инженерные сооружения там, где до этого ничего не стояло. И вдруг такое унижение!

Он хотел было снова туда, наверх – возмущаться, кричать, рвать на груди рубаху – это его земля, паскуды! Но по виду растерянных людей в метро понял, что в стране случилось что-то совсем неподходящее.

Командировка была длительная, в таёжную глушь, где только медведь хозяин да прораб, – мастеровой монтажных дел. Откуда этому прорабу было знать, что страна уже впала в затяжной глубокий запой, в наркотический транс, после которого начнётся полный физический распад гигантской русской империи, действовавшей до этого безотказно несколько веков, несмотря на все революции.

Размышлять было некогда. Тамбовский поезд уходил через полчаса, и нужно было, во что бы ни стало, успеть на него, иначе при таком раскладе дел завтра может и не наступить.

Вихляясь и гремя всеми позвонками, поезд уволок его в ночь.

Дорога до Тамбова недлинная, но утомительная.

Назаров ворочался на верхней полке, не находил себе места. Рядом храпели, стонали во сне, иные тихо матерились за столом, мучаясь, как и он, бессонницей.

Одним словом, страна жила. Ведь пассажиры этого поезда и являются той Россией, которую всю дорогу, то до тошноты, то до одури болтает на стыках истории. Поезд, поезд… Шпалы, шпалы…

В последнее время Кирилл Семёнович Назаров всё чаще и чаще стал ощущать метафизическую сущность своего бытия. Тогда снова потянуло на стихи. В Сибири ночи длинные и многое приходило в голову, особенно если ты трезв:

«Вот что-то нашло, набежало,наехало – просто невмочь… Царапают звёзды ежамиГлухую морозную ночь.И там, средь космической пыли,Блуждает отечества дым.Во чреве суровой СибириЯ снегом скриплю жестяным.Я голоден, зол, как собака,С горящим, как факел лицом.А месяц над крышей баракаВесёлым висит леденцом.Граница меж светом и тенью —У каждого свой интерес.Кромсаю иркутскую землю —Тяжёлый и горький замес.Копавшие горы златые,В бесчестье принявшие смерть,Шеренгами шли и в затылокСюда, в эту мёрзлую твердь.И слышно, и слышно донынеСквозь стоны, проклятья и матСтучат кулаки ледяные,Железные цепи гремят».

…Отец Николай, иерей, к которому обратился Кирилл, чтобы освятить привезённую из далёкой Сибири чёрную тяжёлую лиственничной породы доску с изображением распятого человека, горестно вздохнув, окунул свои красные узловатые пальцы в седину бороды и отрицательно покачал головой.

– Что ты? Что ты? – испугано отстранившись от Кирилла, быстро заговорил он, не спуская взгляда с этой чёрной широкой доски, обожжённой под самым распятием, где вероятно располагалась лампада, или какой другой светильник. – Не тебе мне рассказывать, что пентаграмма является знаком сатаны, дьявола, и держать её пятипалое изображение на алтаре для освящения – кощунство. Невозможно! За подобное богохульство меня без разговоров лишат церковного сана, да ещё отлучат от Христовой церкви, предадут анафеме. Тоже, предложил чего?!

Отец Николай снова взял чёрную доску в руки, пристально разглядывая изображение, поминутно вздыхал.

Мудрый священник думал о чём-то своём…

Отца Николая Кирилл знал давно, и находился с ним, не то чтобы в дружеских, но вполне нормальных отношениях, позволявших вести разговоры о жизни, о бренности сущего и, конечно, о религии и её значении в истории человечества.

А знакомство с ним произошло при не совсем обычных обстоятельствах.

Как-то на улице Кирилл неожиданно встретил свою одноклассницу, шикарную теперь Ляльку Айзенберг.

– Это ты?! – удивился Кирилл. Лялька – и вдруг здесь, на улице, в Тамбове.

– Я! Я! Конец от кия! – Лялька так и осталась своим парнем, несмотря на довольно вальяжный и ухоженный вид. – Алевтина я, Алевтина Самуиловна – вот кто!

– Так ты, вроде как в Москве училась? – Кирилл помнил, с каким чувством она когда-то говорила о столице.

Выразительные глаза её сразу потускнели.

– Москва, Москва, как мало в этом звуке… – Лицо Кирилловой одноклассницы на минуту сделалось скучным. – Я в Тамбовский педик перевелась. Училась на филфаке. Из меня учитель никакой. А вот в телекомпании пригодилась. Теперь я журналистка, редактор программы. А ты где?

– Да здесь я всю жизнь обитаю! Как же мы раньше не встретились? Во дела…

– Захотел бы – встретились! Ты, я слышала, всё гайки по резьбе крутишь. Герой труда, небось! Передовик! Давай я о тебе репортаж сделаю. Прославлю!

– Нам не нужны ни слава, ни чины! Была бы водочка простая, да кусок ветчины! – переведя разговор на шутку, скаламбурил Кирилл. – Не замужем, раз ты такая развесёлая?

– Ты вот не берёшь! Сам в пустых карманах шары катаешь. Чего ж не женишься?

Так слово за слово они перешли на житейский разговор, и Лялька Айзенберг пожаловалась на свою незавидную судьбу. В её возрасте детей растить надо, а она всё в девках ходит.