Лена снова оборачивается:

– И знаешь, Федя, что-то мне не хочется с тобой никуда ехать, ни на какую стажировку. Да и вообще…

– Как это – не хочется? Ты что, отказываешься от поездки? Ты не едешь в Данию? – Удивление Фёдора на грани шока.

– Да я-то еду, – загадочно отвечает Лена, после чего окончательно уходит, чтобы даже не обернуться.

– Так… а… это… – неуклюжая попытка Фёдора задать вопрос наталкивается на пустоту: Лена исчезла из вида, свернув за угол коридора.

Ничего не понимающий, стоит он, как прошитый колом от головы до пят. Проходящие мимо сотрудники с удивлением оглядываются на Бакланова. Его свирепый взор в никуда отбивает всякую охоту даже поинтересоваться – «Что с тобой?» Так все бесстрастно и проходят мимо, не проявляя к нему ни малейшего участия.

На память Фёдору приходит случай, когда он возвращался со школы с двумя «двойками». Математичка вызвала его доказывать теорему Виета. Да вот задание он перепутал, и на доске из-под его мела возникла ещё не изученная теорема Фалеса. Раз в жизни добротно что-то выучил – и не то. Получая законную «пару», Бакланов про себя произнёс: «Виёт, да не тот». Сказал, будто чертыхнулся. В классе засмеялись, а учительнице послышалось, будто он ругнулся матом. Не вдаваясь в уточнения, она снова потребовала дневник и влепила ещё одну «пару», теперь уже за поведение. Тогда Феде казалось, что «стратил» он по-крупному, а нынче пришедший на память эпизод школьных будней выглядит невинной мелочью по сравнению с провалами текущего дня.

Но к чёрту воспоминания! В какой-то книге Фёдор вычитал: «Вспоминать о прошлом – удел стариков». А ему до старости ещё – ого-го-о!

Фёдора ждут великие дела. Надо срочно решить бумажные вопросы с отделом кадров, бухгалтерией, чтобы стаж сохранить и зарплату по месту работы, ну и прочее.

Ведь он едет в Данию!

Первый раз в жизни за границу!

Глава 23. Полный облом

...

Пятница, 8 октября 1993 г.

Время – 16:10.

Окрылённый мыслями о путешествии в Страну Сказок, Федя врывается в приёмную Марселя-Краковяка, замдиректора по науке. Надо завизировать заявление и оформлять командировку.

Секретарша, пожилая тётка по кличке Марсельеза, прозванная так из-за фамилии шефа, даже не глядя в его бумажки, огорошивает Бакланова ужасной новостью:

– А ты чё суетишься, Фёдор? Тебя в Данию не берут.

– Эт почему? – улыбается Бакланов, внутренне содрогнувшись. – Вы что, меня разыгрываете?

Вопросы проигнорированы, и Фёдор настойчиво повторяет:

– Почему, я спрашиваю?

– А по качану! – Марсельеза с ним особо не церемонится. – Не едешь ты! Вместо Бакланова, сказали, пошлют Ерышева.

– Подождите, подождите, вы не… вы не… вы ничего не путаете? – от волнения он даже начал заикаться.

– Я? – изумляется Марсельеза, вылупив глаза и растянувшись в улыбке до ушей. – А чего мне путать-то? Я сама печатала приказ!

– Как это – вы? А почему не Выдра? – возмущается Баклан, хотя ему-то какая разница?

– Потому что за стажировку отвечает зам директора по науке и приказ подписывает он же, Виталий Титович Марсель-Краковяк. А Саврук Пётр Тимофеевич, как директор, утверждает, визу ставит сверху. Понимаешь? Вот, смотри! – показывает приказ, только другой, в качестве примера.

– Но Шаповал на отделе сказал, что едут Овчаренко и я. У него в руках была какая-то бумажка, и он читал прямо с неё. Послушайте, тут какое-то недоразумение. – Фёдора уже начинает колотить.

– Да то, наверно, список, что подавали после собеседования, – безучастно отвечает Марсельеза, – а утверждали на дирекции, вместе с датчанами, кстати. Так что никаких недоразумений нет и быть не может. Понял, Бакланов? Иди, не мешай работать.

– Да как это?! Как это – нет недоразумений? Я ж там был в списке!

– Вот я же тебе и объясняю: ты был в старом списке, неутверждённом, тебя вычеркнули и вписали Ерышева.

– Какой на фиг Ерышев?! – срывается Фёдор. – Да он же английский знает через пень колоду!

– Зато он доктор наук, – злорадствует секретарша, – и молодой притом, а ты даже кандидатскую защитить не можешь.

– Ну ладно, а что датчане? Они согласились на Ерышева?

– А им-то какая разница? У них государственная программа, деньги есть, им до лампочки, кто поедет.

– Так уж и до лампочки! – злится Бакланов.

– Ладно, Фёдор, иди, не мешай, мне звонить надо.

Сняв трубку, Марсельеза набирает номер, записанный в рабочем блокноте. В него и заглядывает время от времени, сверяя цифры.

После выпуска гневного пламени Фёдор стушёвывается. На лице тень обиды вперемежку с ненавистью ко всему свету и ни в чём не повинному Ерышеву.

– Вот сволочь! – злобно и зычно шипит Бакланов, не обращая внимания на двух сотрудников, только что вошедших в приёмную. Оба удивлённо смотрят то на него, то на Марсельезу, силясь понять, кому адресовано «сволочь». Секретарша кривится и машет рукой в сторону Бакланова, мол, не обращайте внимания. Тот и сам ни на кого не реагирует.

Из кабинета Марселя выпархивает счастливая и довольная жизнью Лена Овчаренко. В руках – заявление с визой шефа и посольская анкета. В этот момент и прозвучало Федино «вот сволочь». У Марселя ещё остался Ерышев, и Лена без труда догадывается, на кого направлен этот гнев. Она ещё днём была в курсе, что Бакланова с Данией «продинамили», но виду не подавала даже во время разговора с Фёдором. И теперь ей вторично захотелось поиграть в издевательское неведение:

– Что грустишь, Оловянный Солдатик? – злорадно улыбается, направляясь к выходу и сильнее обычного раскачивая бёдрами. Ответ её не интересует.

Федя надрывно ей вдогонку:

– Меня в Данию не берут!!!

Реакции никакой. Взявшись за дверную ручку, Лена лишь на секунду останавливается, даже поворачивает голову, будто желая что-то сказать. Но – меняет решение, и дверь за ней плавно затворяется. Из коридора доносится бодрое, но угасающее, цоканье каблучков.

Фёдор молча таращится на дверь, за которой только что исчезла не то наивная Герда, не то коварная Танцовщица. Воображение даёт сбой, и в сознании возникает искажённая картинка. На месте Лены ему представляется хохочущая Снежная Королева. А сам он – будто Чертёнок из табакерки: гонору и хамства много, а рыпнуться с места – дудки. И ничего не поделаешь, ничего не изменишь.

Трудно возвращаться из выдуманной сказки. Федя чувствует себя привязанным к ситуации, как Чертёнок к табакерке. Теперь ему понятно, почему так насмешливо Лена тогда произнесла: «Я-то еду». Она уже знала, что его из списка вычеркнули.

«Ух, и вредная ж ты, Овчаренко! – думает Фёдор. – А на вид такая безвинная овечка…»

С пустым лицом он вполголоса спрашивает у Марсельезы:

– Где они сейчас?

– Кто? – не понимает секретарша.

– Датчане! «Кто», – рыком передразнивает Фёдор.

– Ты не хами! – пытается она дать жёсткий отпор на грубость.

– А ты мне не тычь! Я тебя спрашиваю! Где они?! – орёт Бакланов, приблизившись к ней на шаг. Его свирепый вид и сжатые кулаки приводят в ужас как секретаршу, так и вошедших сотрудников, до сих пор не понявших, кого Бакланов назвал сволочью.

Марсельеза бледнеет от страха, в животе нехорошо урчит, и она неожиданно идёт у Фёдора на поводу:

– У них экскурсия по городу. А вечером улетают… (тут она совсем сникла)… домой. – говорит так, будто оправдывается.

– Ясно.

Надежды на исправление ситуации нет, и Фёдор направляется вон из приёмной.

«Если эти кренделя, – думает он, – сейчас болтаются по городу, а вечером у них самолёт, значит, шансов никаких».

* * *

...

Пятница, 8 октября 1993 г.

Время – 16:30.

Бесцельно блуждая по институту, Федя размышляет о превратностях судьбы. Ну то, что в наглую исключили из авторов, конечно, произвол, моральный убыток, хотя, может, и материальный, если как раз одной публикации не хватит для защиты.