Ольга умалчивает о том, что первое время помощь поступала ещё из одного источника. Потом прекратилась. Организаторы боёв без правил пошли на беспрецедентный шаг, прям-таки акт гуманизма: платили Дмитрию что-то вроде неофициальной пенсии. Суммы небольшие, но их хватало на лекарства, сиделок. Только у Димы положение такое, что, наверное, и денег никаких не хватит.

– Погоди, Оль, – всё расспрашивает Ерышев, – я не понял, на американцев тоже наезжают?

– А ты думал! Бандюки сейчас не те, что при Перестройке. Теперь это не бритоголовые пацаны с битами, а дяденьки в костюмчиках и при галстуках. И они не просто так вышибают бабло, а через банки отслеживают, что куда идёт. И если что незаконное, они тут как тут. Раньше, чем прокуратура, милиция, СБУ. Говорят – гоните бабло, или ментам сдадим. А с ментами они в одной колоде, с ними делятся, а те их покрывают, как родных. Ты чё, Толя, не знал этого?

– Так погоди, а разве штатовские что-то делают противозаконное?

– Да не то чтобы очень, больше по мелочам. И не только штатовские, между прочим! – выразительно, смотрит на Ерышева. – Но, чтоб ты знал, и европейцы тоже. Ты вон там с ними проекты крутишь, а видно не в курсе.

– Так а что? Я чё-то не понял, – смущённо перебивает Ерышев.

– Да они едут сюда и думают, что тут можно делать всё, что хочешь, и за это ничего не будет. Ха! Один так прямо и сказал: здесь можно, говорит, делать всё, главное – знать, кому и сколько дать на лапу.

– Ну, я прямо не знаю…

– Ой, наивный ты какой! А ещё доктором наук зовёшься, – смеётся Ольга.

– О, и ты туда же, – обижается Ерышев, – только и слышу вокруг: «молодой доктор», а чуть лажа, так сразу: «а ещё доктором называешься».

– Да не сердись, Толь, – утешает Выдрина, – я шучу. Ну вот, смотри, они заключают соглашение об аренде офиса, но не оформляют, как надо. А бандюки – тут как тут.

Ольга будто опомнилась:

– Ой… аренда… что это я… уже без четверти! Ну и заболталась я с тобой! И договор… Ладно, тут немножко, завтра сделаю.

– Да, в самом деле, я тоже пойду. Только ты, Оль, вот что, не надо с Бакланом говорить. Делай вид, будто ничего не знаешь. Так тебе же лучше.

– Хорошо, посмотрим. Спасибо, что рассказал.

– Может, пошли вместе?

– Не-е, извини Толя, нам не по пути, – широко улыбается Ольга.

– Понятно.

Ерышев уходит, немного расстроенный отказом, но довольный тем, что так всё удачно вышло с Бакланом.

Торопливо переобуваясь из туфелек в сапожки, Ольга прокручивает в голове предстоящий разговор с Фёдором. Ненароком задетый графин пикирует на пол и разлетается вдребезги. Хорошо, хоть пустой. Заморачиваться недосуг. Стекляшки утром приберёт тётя Лида, уборщица.

– Вот сука, Баклан! Ну, я ему…

Ольга не уточняет, что именно она ему. Осколки графина получают пинок носком итальянской обуви пристойного качества.

Трудно отделаться от неожиданного открытия: любовь, дикая и необузданная, совсем недавно выросшая из ненависти, вновь превращается в такую же дикую и необузданную ненависть. И не жалко тех денег, неполученных из-за клеветы, хоть они тоже не лишни. Главное – Бакланов её опозорил на весь институт, да и вообще оказался сволочью.

Для Ольги осталось непонятным, почему Ерышев отговаривал её от разговора с Бакланом. И почему так странно отреагировал, узнав, что ей помогают родители, и что она вовсе не уличная девка. Да и в чём логика – не ходи, не выясняй, ты ничего этим не изменишь, только народ насмешишь.

Но сейчас её волнует не Ерышев, а Бакланов. И пока не перевалило за шесть, в душе тлеет робкая надежда, что Фёдора можно застать в отделе, куда она и направляется.

* * *

...

Вторник, 5 октября 1993 г.

Время – 17:50.

Похоже, отдел объявил Бакланову бойкот. За два дня с ним никто и двух слов не связал. Его будто не замечают. Спрашивать, что случилось, Фёдору не пристало. Он считает, что если человек за что-то на него обижен, пускай прямо об этом скажет.

Обет забвения под занавес дня нарушает Виктор Васильевич, оценивающим взглядом пронзая объект провокации:

– Так ты, Бакланов, значит, дорос аж до четвёртого класса?

«Вот оно что! – наконец-то Фёдору понятна причина «игнора». – Значит, дело не в потасовке с этим сопляком, а в «квантильонах», как говорит этот придурочный Шаповал».

В комнате оживление. Федя мог бы и смолчать, если бы не Валькина унизительная ремарка:

– Да он и остался на уровне четвёртого класса!

Это чересчур. Будто очнувшись от наваждения, Фёдор медленно переводит взгляд на смешливую Валю Зиновчук:

– Я-то, может, и остался, как ты говоришь, в четвёртом классе, да вот многие и до меня не доросли.

Его слова вызывают гул неодобрения. Ироничные ухмылки сменяются чередой негодующих комментариев:

– Тоже ещё! Корчит из себя!

– Ишь, возомнил!

– Гнать таких надо!

Портфель и спортивная сумка наготове, Фёдор одевается и выходит. Напоследок – «Да идите вы все!». Дверь захлопнута, и покуда в кабинет слышен угасающий цокот набоек, вслед Бакланову несётся:

– Хамло такое!

– Бездарь бездарью, а мнит из себя…

– Нахалюга!

– Недоучка! – это визгливый голос Валентины с понятным намёком, что аспирантуру окончил, а диссертацию не защитил.

Федор отдаляется достаточно, чтобы не слышать, как его «полощут» коллеги, которых он тихо ненавидит. Впрочем, не так уж и тихо, особенно в последнее время.

Сейчас ему на тренировку, а в девять надо быть дома: хозяйка приведёт нового квартиранта.

Ещё не утихло коллективное «осуждение строптивого», как в кабинет врывается Ольга:

– А где Бакланов?

В ответ тишина с не совсем понятным для Ольги смыслом.

Глава 18. Фёдор Холмс и Кирилл Ватсон

...

Вторник, 5 октября 1993 г.

Время – 21:00.

Едва Федя пересекает порог квартиры, раздаётся звонок. Входит Алла Петровна с обещанным квартирантом. Щуплый, долговязый и немного сутулый, в очках, бухгалтер по профессии, поэт по призванию.

– Вот тебе, Федя, компания. Это Кирилл, – рекомендует Алла Петровна.

– Нефёдов, – новый знакомый робко протягивает худую жилистую руку.

– Давно с Востока, доктор Ватсон? – не разжимая рукопожатия и буравя юношу пристальным взглядом, Фёдор имитирует сдавленный хрип Шерлока Холмса в исполнении Ливанова. [32]

Кирилл схватывает идею на лету:

– Недавно, мистер Холмс, – придавая себе стройную осанку военврача, притворно удивляется:

– Но как вы узнали, что я с Востока?

– Элементарно, Ватсон, – ведёт Федя в том же ключе и сразу выходит из образа, – по луганскому акценту.

Глаза Кирилла обретают недоверчивый прищур:

– А разве у нас там особый акцент? – и тут же, совсем серьёзно, – кстати, на самом деле, как вы узнали, что я из Луганска?

Алла Петровна, не читавшая Конан Дойля и не смотревшая ленфильмовский сериал, ворчливо расставляет точки над “i”:

– Кирилл, расслабьтесь, я уже Феде всё про вас рассказала, – и дальше, криво улыбнувшись, – а ему, видите ли, надумалось разыграть вас.

– Хе-хе-хе, – Федя шутливо обижается, – что ж вы так разоблачили меня, миссис Хадсон, дали бы подурачиться чуток.

– Кто? – снова не понимает «миссис Хадсон».

– Да ладно, забудьте, – взмахом руки Федя даёт понять, что интерес к игре у него утрачен. Ему хочется и Кирилла расспросить, и о себе рассказать.

– Да ты любитель дурачиться, – по-доброму журит Федю хозяйка, – соседи рассказывали про твои розыгрыши.

Тема поддержки не находит. Алла украдкой проводит ладошкой по Фединому плечу, после чего следует инструктаж для нового квартиранта: за собой убирать, электрику понапрасну не жечь, перед выходом проверять газ, воду, свет. На лицах молодых людей – откровенная скука. С пониманием, что её визит затянулся, хозяйка даёт поручение: