Но ведь нужна была разрядка от постоянного сидения с больным. Пока Ольга в институте, её подменяют сиделки. Только это не сравнимо с… хм-гм… настоящей разрядкой.

Если отмазка про сверхурочные работы приедалась, Оля говорила, что едет навестить родителей. Дмитрий делал вид, что верит.

Глава 17. Месть Ерышева

...

Вторник, 5 октября 1993 г.

Время – 17:00.

После заседания профкома довольный Ерышев направляется в приёмную.

Всё случилось неожиданно и как ему даже не мечталось. Надо срочно сообщить Выдриной. Таким новостям она, конечно, не обрадуется, но знать об этом должна, считает Ерышев, на ходу составляя «план разговора», как он это называет. Он всё планирует. Всё! Даже разговоры с понравившейся ему женщиной.

Толя Ерышев человек таки занятой. Доктор наук, в трёх учёных советах состоит – это кроме своего института. Его защиту докторской вспоминают до сих пор. Какой блеск! Мало того, что выступил красиво, так ещё на вопросы отвечал – заслушаться. Всех оппонентов на лопатки уложил! Говорили о нём – «светило украинской науки!». Завистники поправляли: «темнило, а не светило!». Ну, на то и завистники, подобные молнии, бьющей по вершинам.

Должность – ведущий научный сотрудник – что ни говори, а звучит солидно, да ещё в его-то тридцать два, – возраст юный по научным меркам. Плюс консультант при министерстве. И в проектах задействован, в основном украинско-европейских, в качестве «местного эксперта». Они-то и платят столько, что Ерышев часто забывает сходить в кассу за институтской зарплатой.

А профком – это, как сейчас говорят, для пиара. Дело бесплатное, на общественных началах, зато и времени много не отнимает. Раз в месяц часок позаседать – не убудет его, а для имиджа – прямая польза: мало того, что Ерышев Анатолий Петрович знаток своего дела, так ещё и… как это… «общественно активный».

И всё ж, гадство, у него получается да выходит! На зависть Бакланову и прочим неудачникам.

И мужчина Толик видный. Невысокий, но складно уложенный, кареглазый, курчавый брюнет. С женщинами обходительный, рыцарь на страже достоинства и чести. Всегда готов поставить хама на место. Хоть того же Бакланова…

Стоп!

Вот тут как раз не всё лады. Пока дело было за словами, Толик давал отпор достойно и мощно. А тут ему надумалось поиграть в гусарство – влепить негодяю пощёчину. Глядишь и до дуэли бы дошло, почему нет? Да только забылся Ерышев, что век на дворе не девятнадцатый, и ни шпаг тебе, ни пистолетов. Но коль уж проявил геройство, так держи ответ.

Из головы не выходит вчерашняя потасовка с Баклановым. Надо же! В приёмной шефа! Хорошо, хоть иноземцы не высунулись да не увидели молодого доктора наук «во всей красе». Во было бы позорище!

«Как-то по-дурацки вышло, – размышляет Ерышев на пути в приёмную. – Ничего себе, какой Баклан крутой! Кто ж знал? Я-то думал, так, понты гонит, а он, выходит, не то борец, не то каратист, фиг его знает. Глупо так получилось. Ну, остальные – чёрт с ними, а вот то, что перед Ольгой опозорился, хреново, конечно. Она ж теперь точно меня презирает. Вот, блин! Как ей и на глаза-то теперь показаться. А придётся! Такие новости она должна узнавать первой».

На профком поступило десятка два заявлений с просьбой о материальной помощи. Народ бедствует, разговоры опустились до уровня «ты ел сегодня что-нибудь?» Те, что помоложе, как-то крутятся. Кто в проектах на западные «бабки», кто в мелком бизнесе, а такие, как Бакланов, переводами кормятся. Те же, которые постарше, живут на одну зарплату, если это можно назвать жизнью и зарплатой.

Судили-рядили, да почти всем и отказали. Откуда деньги-то? Это же профсоюзные взносы, отчисления от доходов. А какие доходы, такие и взносы.

Во время обсуждения кто-то предложил:

– А давайте поможем Выдриной! Она же секретарша, вообще копейки получает. А ей мужа на ноги поднимать. Вы ж знаете…

– Не муж он ей, а сожитель, – уточнила пожилая сотрудница, женщина старых нравов.

Завязался спор:

– Да какая разница? Гражданский муж – вот как это называется. И вообще, что это меняет?

Ковалёва, председатель профкома, не соглашалась:

– Позвольте, а на основании чего мы будем выплачивать ей материальную помощь? Она ж не подавала заявление.

– Надо ей предложить, пусть напишет, – возражали Ковалёвой.

В кабинет вошёл Бакланов. Тихонько извинившись, он что-то сказал на ухо председателю. Она громко в ответ:

– Хорошо, зайду. Спасибо, Федя.

Диспут продолжался. Слово взял Ерышев:

– Я считаю, что Выдриной надо помочь.

Краем глаза Толик убедился, что Бакланов ещё здесь. Последний хоть и взялся за дверную ручку, но, поняв, что речь идёт об Ольге, застыл в любопытном ожидании. Заметил Ерышев, как Фёдор ухмыльнулся, пожав плечами, когда услышал о материальной помощи Выдриной.

Бакланов не задержался: торчать зевакой он не любит.

Вопрос Ольги Выдриной обсуждался недолго…

– И вообще, к чему эти формальности? – продолжалась дискуссия, – Заявление, понимаешь ли.

– Ну да, «формальности». Любая ревизия спросит: а на основании какого документа выдана помощь?

– Так надо сказать, чтобы написала.

Зловещая улыбка рождается на лице Ерышева, когда он вспоминает, чем закончилось обсуждение Ольгиного вопроса.

– Ну, Бакланов, погоди! – Ерышев оглядывается в испуге, что его мысли вслух могут услышать. Вокруг никого, и он облегчённо вздыхает.

Толик знает, что Саврук ещё час назад уехал в Броварской филиал, и поэтому решает зайти в приёмную именно сейчас.

Но как скрыть чувство стыда за вчерашний скандал? И что скажет Ольга? Может, рассмеётся ему в глаза? Или не подаст виду, что помнит? «Ай, ладно, будь что будет», – думает Ерышев и, максимально собравшись с духом, заходит.

– У себя? – показывает на кабинет шефа.

– В Броварах. А ты по делу? – простодушно интересуется Ольга.

– Без дела я бы к Савруку не приходил! – притворно возмущается Ерышев. – Конечно, по делу!

– Сегодня его уже не будет, – поясняет Ольга, буднично тарабаня по кнопкам пишущей машинки.

Шеф сказал к утру напечатать договор аренды с американцами, положившими глаз на два кабинета для совместного проекта. Что поделаешь? Институт, как и страна, переживает нелегкую годину, так почему бы с выгодой не сдать пару комнат под офисы? А то уж и зарплату скоро нечем будет платить. И людей не выгонишь просто так. Есть, конечно, пара-тройка отделов, которых лучше бы не было. И работники там – мама дорогая! Из них учёные, как из мышиного хвоста котлета. Но просто так уволить нельзя. Куда они пойдут? На базаре торговать? Народ со степенями, дипломами – и за прилавок? Таких сейчас там полно. Торгуют, «челноками» мотаются по турциям да польшам. Но то чужие, а своих-то жалко. Не дай бог, ввяжутся в какую аферу, попадутся по неопытности – да на цугундер. А вы, граждане-налогоплательщики, будьте добры, содержите их. Нет уж, пусть лучше творят своё наукообразие никому не нужное. Хоть и за казённый счёт, а всё ж государству дешевле. Да и попристойней будет, покультурней – научный персонал всё-таки.

Ольга торопится: надо скорее добить это клятый договор и сбежать: сиделка отпросилась уйти пораньше.

Ерышев усаживается на один из стульев у стены, делая вид, что расстроен отсутствием шефа.

– Так а чего ты ждёшь? – не отрываясь от машинки, спрашивает Ольга. – Я же сказала, что его не будет.

– Да я и не знаю, – Толя не навязывается с разговором, но и не против покалякать ни о чём. Как подвести собеседника к желаемой теме, он хорошо знает: Дейла Карнеги [30] проштудировал.

– Слушай, Толя, тебе сейчас точно делать нечего.

– Эт почему? – Ерышев не против обвинения в бездельничанье. Он всё равно уже нащупал ходы, какие направят разговор в нужное русло.

– Я ж тебе говорю, шефа нет, – руки сходят с клавиатуры, – а ты сиднем сидишь тут.