– Да я ж ничего плохого, я только… – начал было Жердинский, но Витя не дал ему закончить.

– Слушай сюда! – голос Мокшанцева приобрёл металлический оттенок.

В наступившей тишине Витя продолжил:

– Ещё одно слово против Бакланова или кого из наших, будешь иметь дело со мной. – Он распрямил спину, давая понять, что ростом заметно выше, чем кажется.

– И со мной! – подался вперёд Вовик Абрамов.

– И со мной!

– И со мной!

– И со мной! – На защиту Бакланова встал чуть ли не весь класс, включая девочек. Назревал конфликт.

Федю приятно удивила неожиданная поддержка, хотя он и догадывался, что дело не столько в нём, сколько в защите достоинства класса. К Дмитрию он тщательно присмотрелся. Из общего разговора выловил его фамилию и решил, что рано или поздно достанет этого белобрысого хвастуна и непременно с ним посчитается. И не столько за удар в челюсть, сколько за раскрытие предо всеми внутреннего мира Бакланова. Да ещё так кощунственно прошёлся по его родителям. Хоть Федя их и ненавидел, но это его родители, и говорить о них плохо он позволял только себе и никому другому.

А ещё больше – за унизительное расстёгивание змейки. Это при всех! И при девчатах!

Такие вещи не прощаются.

Рано или поздно, не мытьём так катаньем, возмездие наступит.

Так решил Фёдор Бакланов.

Ребятам хватило коллективного разума не начать потасовку «класс на класс». На зыбкой грани взрыва, но всё обошлось без кулаков. Федя же, вытирая губы носовым платком, вслух грозиться не стал, мысленно подытожив: «Мы с тобой ещё встретимся». Платок с пятнами крови решил сохранить, чтобы показать обидчику в час возмездия. Вот, мол, что ты со мной сделал, а теперь получай… и в дыню ему, в дыню! – злобно размышлял Фёдор, представляя себе, как он будет молотить этого зарвавшегося пижона.

Вскоре Бакланов незаметно улизнул с набережной. Одноклассники звонили в то же утро, спрашивали:

– Куда ты делся?

– С тобой всё нормально?

Федя отошёл от постыдного инцидента и теперь отшучивался, мол, «нуждаюсь в реабилитации». Слово такое, длинное – ему понравилось. Ребята поняли его по-своему и тем же вечером завалили к Бакланову на дом с закуской и горячительным.

«Предки» собирались навестить львовскую родню и, хоть не захлебнулись восторгом от намечавшейся пьянки, просили «с ы ночку» об одном: чтобы после «реабилитации» в доме был порядок.

В школе Фёдор по-своему пользовался уважением, но в компанию его не брали, особого доверия никто ему не выказывал. Виной всему – неуёмный выпендрёж. И то, что к Бакланову приехали после выпуска, ничего не изменило: ребятам просто выпал повод оттянуться. А тогда, на набережной, они вступились за Бакланова, потому что он хоть и придурок, но зато свой придурок.

Глава 13. Месть Баклана

Жизнь текла своим чередом, насыщалась впечатлениями, событиями, встречами. С годами Федя начал уж подзабывать боксёра-обидчика. Надежда на встречу с ним постепенно меркла, да и платок – напоминание о кровавой обиде – куда-то запропастился.

Теперь же, когда Жердинский реально замаячил на горизонте, Бакланова снова распирала жажда мести. Только не станет же он вызывать на «мужской разговор» не просто лежачего, а прикованного к постели. Совсем уж нелепо и безнравственно. И оставлять неоплаченный должок – тоже нельзя. Как же расквитаться и одновременно не выглядеть подонком? Над этой задачей Фёдор и напряг добрый десяток извилин. Благо, идея пришла быстро и неожиданно.

...

Май 1993 г.

Отомстил Фёдор невероятно подло и кощунственно. На одной из институтских вечеринок взялся ухаживать за Ольгой, пользуясь отсутствием её воздыхателя Ерышева.

Поначалу вёл разговоры вокруг да около. Его цитатный запас казался неистощимым. Беспрерывно поражал Ольгу фоновым знанием литературы, музыки, живописи.

Когда говорил об опере, находившийся рядом хорошо захмелевший Цветин тронул Федю за плечо и, завладев вниманием, спросил:

– А скажи, дражайший наш Фёдор Михалыч, кто твой любимый композитор?

– Вагнер, – последовал немедленный ответ.

– Кто-о-о? – От неожиданности Цветин даже вытянулся в лице и едва не выронил рюмку с коньяком.

– Вильгельм-Рихард Вагнер, немецкий композитор девятнадцатого века, дирижёр, музыкальный теоретик, основатель «Веймарской школы». – Бакланов с удовольствием оседлал «конька», приводя полупьяную Ольгу в тихий восторг: «О какой Федька молоток, блин», подумала она, незаметно для себя обхватив ладонью его локоть.

Коллеги, стоявшие неподалёку, обернулись и с интересом ждали продолжения диалога.

– Погоди, Федь, – замахал руками Цветин, прерывая словесный поток, им же спровоцированный.

– А что вас так смущает, Виктор Васильевич? – удивился Фёдор.

– Да ты что, Бакланов, ты и в самом деле не понимаешь? – наседал Цветин, взявшись за Федины плечи, будто собирался его встряхнуть.

– Пока нет, – он ждал разъяснений, вежливо уклоняясь от прикосновений пьяного коллеги.

– Это же любимый композитор Гитлера! – Выражение лица Цветина казалось уместным для исполнения «Бухенвальдского набата». [25]

– Я знаю, что музыку Вагнера высоко ценил Гитлер, но в этом ни я, ни Вагнер не виновны, – улыбнулся Фёдор.

Цветин и стоявшие рядом коллеги в ужасе притихли. В разговор вмешалась Примакова:

– А известно ли тебе, Фёдор, что твой Вагнер был антисемитом? А ты ж, как я знаю…

– Известно, – не пожелал он слушать, что знает Примакова. – Я люблю его не за взгляды, а за гениальную музыку.

Допрос прервала ведущая вечера, объявившая в микрофон, что сейчас выступит какой-то гость из Германии. Фёдор и Ольга воспользовались моментом и отошли к фуршетному столу. Взяли по бокалу красного вина, и Оля предложила тост… за Вагнера. Фёдору идея понравилась и, пригубив чуток из бокала, он взялся пересказывать содержание оперы «Тристан и Изольда». Сменил тему, только когда заметил, что Ольга уже «не с ним»: её начинал пробирать хмель.

В нескольких шагах, с бокалом такого же красного вина, Лена Овчаренко бурила Федю ревнивым взглядом. Рядом с ней крутился Романченко, плёл какую-то ересь. Лена равнодушно кивала, но когда этот боров попытался обхватить её за талию, оттолкнула его руку и молча направилась прочь из актового зала, раз за разом поглядывая на Бакланова. Кусая от ревнивой досады губы и боясь расплакаться на людях, Лена ускорила шаг. На вечеринке больше никто её не видел.

Для охмурения Ольги в ход пошло всё. Федя мобилизовал обрывки сведений, почерпнутых из энциклопедий, книжек по искусству, даже театральных программок, доступно и кратко подающих самое суть шедевров драмы и комедии.

Фёдор всё больше завладевал Ольгиным вниманием, не забывая между делом добавлять ей вина в бокал. А когда та уж совсем затерялась в исторжениях Фединой эрудиции, начал понемножку подливать водку.

От внимания Ольги не ускользнуло внезапное повышение крепости вина, считавшегося полусладким. Фёдор заверил её, что «Каберне» должно быть именно таким: чем больше его пьёшь, тем оно кажется крепче. Ольга уже дошла до «нужной» кондиции, что помешало ей распознать этот вздор.

Федя предложил выйти на свежий воздух. При нём – пакет с двумя початыми бутылками: одна с вином, другая с водкой.

Попросил Ольгу не оставлять бокал и свой прихватил, а то, говорит, мало ли, вдруг родится тост.

– Да и можно ли не выпить за такую красивую даму? – убеждал её Фёдор.

В голосе Бакланова Ольга не уловила ни иронии, ни коварства. Время для неё потеряло счёт, а пространство – формы. Поблекла в памяти, а затем и вовсе улетучилась настоятельная просьба Дмитрия перезвонить, если задерживается.

В коридоре Фёдор подлил вина себе и Ольге для тоста «за красоту великого искусства». Пока Ольга, глядя Фёдору в глаза, вспоминала хоть что-то умное по теме, он долил ей в бокал водки. Ещё одна порция коктейля готова. Надо только не потерять темп и «реализовать» тост, для чего Фёдор подсказал Ольге начало изречения Станиславского о роли театра. Продолжения она не помнила, и Фёдор сам же довёл цитату до конца, после чего щедро похвалил даму за познания о царстве Мельпомены.