Пребывание в реанимации влетает в копеечку и далеко не только государственную. Это по Конституции – лечение бесплатное. Но держава на ладан дышит, здравоохранение содержится по остаточному принципу, а лекарь-выпускник мединститута клянётся «Аполлоном, врачом Асклепием, Гигеей и Панакеей, всеми богами и богинями», [11] что будет направлять «режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением». [12] Только вот беда! Кроме сил и разумения, нужны снадобья, томографы, прочая техника – а всё ж, зараза, денег стоит! И вообще, жить хотят не только пациенты, но и доктора. И жить хорошо, а не лишь бы как! Вот и сдираются сумасшедшие «бабки» с друзей, родственников и прочих, кому дороги близкие и родные, угодившие на грань жизни и смерти.
Пациенту заметно полегчало, и Павленко вспомнил о телефоне.
Ольге казалось необычным, что за весь вечер – ни единого звонка. Аппарат, всегда «красный» от озабоченных поклонников, на этот раз будто освободил линию для главной новости дня – о победе Дмитрия.
Сердце встрепенулось от разорвавшего томительную тишину долгожданного звонка. И внутри всё оборвалось от дурного предчувствия, когда трубка донесла незнакомый голос:– Ольга? Здравствуйте! С вами говорит доктор Павленко…
С тех пор и началась эта повседневная каторга. Когда Ольга поняла, что Дмитрию на ноги не подняться, в ней прочно укоренилось чувство вины, пусть и косвенной, за то, что не смогла отговорить любимого от идиотской затеи с боями без правил. Как ни просила-молила, его упрямство взяло верх. «На Канары ему, блин, захотелось. А теперь – койка да утка, вот и все твои Канары», – мысленно упрекала Ольга единственного и навсегда любимого мужчину, как ей прежде казалось. С Мамонтом, конечно, разобрались – по-тихому, но тоже без правил, впрочем, и без гонга, и без судей. Дмитрию, конечно, от этого пользы, как мёртвому от капельницы. Да и цель расправы состояла не в помощи Ягуару, а в нравоучении, чтоб другим неповадно было.
Каждый день Ольга уходит на работу с больным сердцем. Перезванивает домой чуть ли не ежечасно, доставая расспросами несчастных сиделок, а как только стрелки часов добираются до шести, Ольга срывается с места и бегом к Димке. Все об этом знают, директор тоже в курсе и никогда не задерживает Ольгу сверх положенного. Пикантности делу придают конфликтные отношения между Фёдором и Ольгой, а также явное неравнодушие к ней со стороны Толика Ерышева. Нередко он оказывается свидетелем ссор, и когда Фёдор переходит грань, допустимую в разговоре с женщиной, Ерышев за Ольгу всегда заступается. Со стороны такой протекционизм кажется причудливым: Толик на голову ниже Фёдора, да и по другим параметрам явно не в выигрыше.
* * *
...
Понедельник, 4 октября 1993 г.
Время – 12:10.
Когда на кощунственное упоминание об искалеченном боксёре Ольга впала в истерику, из кабинета выскочил именно Ерышев. Как раз в тот момент Фёдор выдал очередную гадость:
– Так, а твой спортсмен тебя отпустит? Ха-га-га-га-га! Скажи ему, что у меня тут тако-ой спортсмен, ты же знаешь, – теребит ладонью ниже пояса. – Чемпион мира!
– Что происходит? – Ерышев зыркает поочерёдно то на Ольгу, то на Бакланова. Ситуация вполне очевидна, и он резко набрасывается на явного обидчика:
– Что ты ей сказал?!
Бакланов делает смущённое лицо, с налётом наигранной трусливости:
– Да я ничего, я только её на свидание пригласил.
Он провоцирует Ерышева на проявление хвалёного рыцарства и, чтобы его сильнее раззадорить, едко цедит сквозь зубы:
– Тоже мне, бабский защитничек выискался! Давай, подотри ей сопельки да подмой хорошенько, а то она уделалась от злости! – Фёдор создаёт видимость бегства, поспешно покидая приёмную.
«Рыцарь», конечно же, за ним. Дверь остаётся открытой, и Ольга слышит, как Ерышев бранится с Баклановым:
– Что ты себе позволяешь, безнравственный урод! – от волнения голос Ерышева сбивается на фальцетный визг. – Я же слышал! Как у тебя поганый язык твой поворачивается говорить такие гадости?! Ты что, не знаешь, какое у неё положение?
– Знаю. А тебе-то какое дело? – нарочито грубо спрашивает Фёдор.
– Раз говорю, значит, есть дело! – всё больше накаляется Ерышев.
– Что, глаз положил на Выдру? – со скабрезной улыбочкой Бакланов «дотягивает» Ерышева до нужной кондиции. – Ну-ну, там есть на что не только положить, и не только глаз.
– Да как ты смеешь!..
Остаётся последний штрих – и результат провокации не заставит себя ждать, уверен Бакланов:
– А у тебя, небось, женилка уже выросла? Ха-га-га-га-га…
Руку, пытавшуюся нанести пощёчину, Фёдор ловит на лету и мастерски заламывает Ерышеву за спину.
– Тише ты! Сначала драться научись! – Фёдора даже радует, что не он атаковал первый. Теперь-то он всем докажет, что спор можно выиграть не только словами.
Федя вталкивает скрученного и беспомощного Ерышева в дверь приёмной, так и остававшуюся открытой. Извиняется перед Ольгой за её рыцаря-заступника, ёрничая, мол, Толик достойно защищал её честь, но… не защитил. От последовавшего за этим пинка «рыцарь» валится на пол и со стоном разминает пострадавшие суставы.
От истерики Ольга уже отошла и теперь с жалостью взирает на поверженного «идеального мужчину».
– Ну так что, Выдра, едем в Кончу? – Фёдор гнёт прежнюю линию.
– Я тебя за Выдру – убью! – вставая с кресла, Ольга выходит из-за стола, чтобы её угроза не казалась Бакланову сильнее исполнения.
– Ага, щас, – убегает он. Не хватало ему ещё драки с женщиной!
Из кабинета на шум появляется несколько украинских сотрудников. Гости остаются на месте, не понимая происходящего, да и не желая вмешиваться в то, что их не касается. Фёдора в приёмной никто не застаёт, а Ерышев и Выдра в объяснения не вдаются. Инцидент замят, будто и не случился.Почему Фёдор и Ольга пребывают в таких странных отношениях и что на самом деле между ними происходит, никто из посторонних не знает. Сами же фигуранты тщательно скрывают как свою связь, так и причины непрерывного конфликта, столь же очевидного, сколь и непонятного.
Глава 8. Остаток понедельника
...
Понедельник, 4 октября 1993 г.
Время – 12:50.
Довольный, что наконец-то показал интеллигенту Ерышеву, «кто есть ху», [13] Бакланов собрался было выйти за сигаретами в киоск. Да и обед уж скоро. Вот только денежка в портфеле осталась. Фёдору в облом возвращаться в трижды постылый отдел, но куда денешься? Он и так старается лишний раз там не маячить.
Войдя в кабинет, он замечает, что стена отчуждения, отделяющая его от остальных, заметно уплотнилась. Обычно в его сторону хоть изредка, но поглядывает Валя Зиновчук, пусть и только для того, чтобы лукаво подмигнуть, словом задеть, хмыкнуть не по-доброму – то есть хоть как-то отметить его присутствие. Сегодня даже Валя проявляет к Бакланову столько же интереса, сколько и прочие – точнее, никакого. Догадка на ум приходит одна и единственная: слухи о приключениях в приёмной Фёдора обогнали.
«Уже кто-то постарался. Ну и народ!» – мелькает у него мысль.
Соблазнительно поиграть «в дурку» да невинно полюбопытствовать: «А что случилось?» Только за день уж наигрался, и рожи эти так осточертели, что взять бы кошелёк да свалить отсюда поскорей. Хоть на часок.
В институте обеденный перерыв с часу до двух. После звонка вахтёра, почти как в школе на перемену, ничто не заставит Фёдора задержаться хоть на минуту.
В холле перед выходом Лена Овчаренко разговаривает с мужчиной лет до тридцати. «Не из наших», – машинально отмечает про себя Фёдор.
Беседа идёт на повышенных тонах. «Да мало ли, – думает он. – Может, ухажёр какой или воздыхатель, не теряющий надежды. А может и… домогатель?» Федя не уверен, есть ли такое слово, но другого для оказии подобрать не удаётся.