Приближаемся к атомной. От Чернобыля до Припяти трасса отменная. Европа, да и только. Справа по курсу жалко и скорбно смотрятся на горизонте недостроенные пятый и шестой энергоблоки, будто понимают, что брошены навсегда.

Неподалёку от третьего блока и того, что раньше являлось четвёртым, – двухэтажное управление станции. Там же разместились европейские эксперты, изучающие влияние радиации на окружающую среду.

На станцию вообще много кто ездит. И высокие гости, и ещё выше. Отсюда и прекрасные дороги, не сочетаемые с дураками, чтоб не ляпаться в грязь лицом перед заграницей.В сотне метров от станции – пруд с технологической водой. У поверхности копошатся здоровенные рыбы. Об их сказочных размерах я слышал и прежде, но видеть довелось впервые. Легенды не врали. Самый крупный – сом по кличке Федя, ростом с меня. Кормят рыб, чем придётся. Не для убоя, конечно, а так, из гуманных соображений. Едят они всё, что и люди. Один из служащих в униформе бросает в воду белую буханку – и сию же секунду хлебушек исчезает в Фединой пасти.

Город встретил нас одичало и неприветливо. Давили на психику суженные дикими зарослями улицы, угнетала серость и безликость домов. Зрелище что-то напоминало. Но что? Ах, да! Запущенное имение из «Дикого помещика» Салтыкова-Щедрина. Там, как помнится, помещику надумалось избавиться от крестьян, чтоб мужицким духом не пахло. Через год имение пришло в упадок, покрылось дикими зарослями с воющими волками. Давно немытое тело помещика обросло шерстью, он потерял человеческий облик и вместо речи выдавал мычаще-рычащие звуки. Но на то была его глупая воля – изгнать дух мужицкий. А город никого не выгонял. Люди ушли сами, предав его запустению. Может, где-то в архивах и до сих пор хранятся карточки с именами жильцов по улицам Ленина, Курчатова и другим. Да вот… кому всё это сейчас надо?…

Здесь, на первом этаже – остатки магазина. То ли хозтоваров, то ли электро. А дальше – дом быта «Юбилейный». Какая скорбная ассоциация: мы-то и приехали на юбилей, только печальный.

Дворы заполонены дикой растительностью: трава, кустарники, даже деревья, местами проросшие сквозь асфальт.

О мерах безопасности нас предупреждали на въезде в город:

– Ничего руками не трогать!

– Не ходить по грунту, песку и траве!

– Да почти нигде не ходить!!Но раз приехали, чего уж беспокоиться?

Школа. Четверть века на её порог не ступала нога учащегося. День в день двадцать пять лет назад эти стены в последний раз услышали весёлые детские голоса, окрики вахтёрши тёти Мани или, там, тёти Дуси – «Чё вы тут разбегались?! Вот скажу Марь Иванне!»… А ныне взор угнетает серое, мрачное, истерзанное временем и осадками здание. Привыкшая к зимнему отоплению стена со стороны дворового фасада не выдержала перепадов температур и рухнула, как после бомбёжки, оголив перекосившиеся лестничные марши.

Каждый из нас мог наведаться домой, на квартиру, если в таковой проживал до аварии. Не для того, чтоб чего вывезти. «Всё уже украдено до нас!» [31] – пошутил кто-то из группы. А так, предаться нахлынувшим воспоминаниям, заглянуть в угол спальни, где стояла детская кроватка, по-мазохистски скребануть душу мыслью «Эх, как же было хорошо…», если сейчас стало хуже. Я не отрывался от группы и в общагу к себе так и не заглянул. Не тянуло. Вот что значит не своё, временное. Ладно, может, на тридцатилетие зайду…

Очень трогательно выглядели списки жильцов многоэтажек. Десятка три фамилий. Кто они, эти люди? Куда их занесла судьба? Живы ли? Гавриловы из десятой квартиры, Мустафаевы из седьмой… Мои фантазии прерываются кем-то из группы. Гордо-ностальгически тычет он пальцем в строку со своей фамилией:

– А вот и я! Видите? Седьмой этаж, квартира тридцать два. Милости прошу к нашему шалашу. – И жестом приглашает в неработающий лифт.

– А что наливать-то будешь? – подхватывают шутливый тон остальные.

– Наливать будем в кабинете зампреда, – с напускной серьёзностью замечает Пухляк и косится на Эсаулова. Тот принимает условия игры и притворно-официозным тембром чеканит:

– Только в приёмные часы!Возражений нет, и, завершив экскурсию по местам довоенного проживания, группа направляется к ратуше.

Четырёхэтажное здание горадминистрации. В мирное время – не лучше и не хуже сотен других, возведённых по типовому проекту. Но такого, как наше, не найти во всём бывшем Союзе. Целых оконных стёкол даже не спрашивай. Полы в коридорах по слою пыли сродни просёлочной дороге, и сменную обувь можно не надевать. А вот бахилы, полученные при въезде в город, не снимать! Одноразовые они, из полиэтилена, кажется.

Лестничные марши под угрозой обрушения, а значит, по ступенькам с этажа на этаж – строго по одному, из-за чего движение группы замедляется. Но безопасность таки важнее сэкономленных минут.

Побродили коридорами. Каждый мог наведаться в бывший персональный кабинет. Обваленная штукатурка напоминала строительный мусор. Кое-где попадались останки стульев, столов, тумбочек. В моём же финотделовском кабинете не оказалось ни единого элемента офисной мебели (хотя прежде так не говорили). Будто неизвестная ремонтная бригада вынесла всё до последнего табурета, ободрала краску и штукатурку, да, видать, забухали хлопцы по дороге, вот и недосуг вернуться. А ремонт не продвигается.Каждый из нас, как договаривались, прихватил в дорогу что-то выпить и закусить. Как на поминки. И это не оговорка. В одном из начальственных кабинетов на сваленном на пол шкафу накрыли мы символический стол с нехитрой снедью. Помянули всех, кто не дожил. Отдельно и не раз выпили за прекрасный город, с которым у каждого связаны особые воспоминания. А затем любой желающий под видом тоста рассказывал, как сложилась его или её жизнь в послевоенное время.

На обратном пути заглянули в Чернобыль. В городе ныне живут в основном работники станции, различных служб. Здание райпотребсоюза, будто возведённое посреди леса, давно не используется ни в качестве конторы, ни даже под складские помещения.

На одной стороне главной улицы (Ленина, конечно же) дома снесены, на их месте установлены памятные кресты с табличками. Каждая – с названием эвакуированного села. И таких десятки, десятки… Если из села только вывезены люди, табличка белого цвета. Если вслед за эвакуацией село сравняли с землёй, табличка чёрная.Ещё утром на подъезде к Припяти нам показали место, где прежде и находилось одно из сёл, Копачи, буквально закопанное (простите мой чёрный каламбур). Теперь там сплошные заросли и ни малейшего намёка на то, что здесь прежде кто-то жил, трудился, радовался удачам, гулял на свадьбах, скорбел на тризнах…

День подходил к концу. По возвращении в Ирпень мы засели в кафе. Вспоминали, делились новостями, загадывали на будущее. Правда, я надолго не задержался: меня ждали дома, по двойному поводу.

Промелькнуло двадцать пять лет. У меня с Таней две замечательные взрослые дочки. И в памяти – всё только лучшее, а плохого просто не случалось. Видимо, и быть его не могло. Так считать удобней. Если что и царапнуло наши сердца (как же без этого!), то такое мелкое, что и не вспомнить. Двадцать шестое апреля для меня и Тани – чёрно-белый день. И каждую эн-ную годовщину Чернобыльской аварии мы, не чокаясь, поминаем город Припять, всех, кто погиб, спасая человечество от невидимой коварной угрозы. А затем, уже со звоном бокалов, благодарим судьбу за эн-ную же годовщину нашей счастливой встречи, давшей однозначный ответ на вопрос: есть ли на свете любовь.

...

2011–2012 гг.

г. Киев – с. Крамаренки.

Примечания

1

ЧРЭБ – Чернобыльская ремонтно-эксплуатационная база речного флота.

2

РГФ – Факультет романо-германской филологии Киевского Государственного Университета им. Т. Г. Шевченко.

3

Фрагмент из песни, которую, на мой взгляд, лучше всего трактовали Элла Фицджеральд и Фрэнк Синатра: