С подоконника вещал транзисторный приёмник. После «типуна» и «двух прыщей» воцарилось молчание, тут же заполненное «Балалайкой» [8] Аллы Пугачёвой. После фрагмента припева…

«Плим-плим-плим-плим

Мы не вернёмся туда…»

…кассирша вдруг замечает:

– Вы слышите, что она поёт? «Припять, Припять, мы не вернёмся туда…»

И хотя ясно, что авторы песни вряд ли знали о городе атомщиков на реке Припять, никто не проронил ни слова, а у некоторых на глаза навернулись слёзы.

Глава 9. Законы, открытые через форточку. Смертоносная клубника. Антирадиационный эгрегор. Народное творчество. Решение ПК

Через пару дней выплата пособий вошла в нормальное русло. Ажиотаж спал. Люди поняли, что денег хватит на всех. Правда, нам не полегчало. О восьмичасовом рабочем дне оставалось только мечтать. Бывало и по двенадцать, и поболе, но хоть не за «спасибо»: сверхурочные шли по двойной ставке.

Тогда-то и открылись интересные закономерности. Так, отпахать двенадцать часов в сутки – ещё куда ни шло, терпимо. Но с тринадцатого часа и далее толку от меня всё меньше и меньше. А уж на шестнадцатом возникает острое желание сбежать, принять душ и – в «люлю», если не в петлю. И не надо уже ни двойной, ни даже тройной ставки.

Для себя я вывел экономический закон (!?): с какого-то момента производительность труда начинает падать, притом с каждым часом падение всё круче, и так до нуля. А поработай я хотя бы ещё час – и вот тебе минус, то есть вместо пользы я бы начал приносить откровенный вред.

Что до зарплаты, то начиная с эн-ного рубля каждый последующий представлял для меня всё меньшую ценность и доставлял всё меньшее удовольствие. А с какой-то сверхвысокой суммы зарплата оказывала на меня чуть ли не развращающее действие. Я, конечно, утрирую, но, если хорошо подумать, то зачем перенапрягаться? Девать бабло особенно некуда. Разве что купить свечной заводик? Или земельный участок под страусиную ферму? Может поездить по миру?… При Совке-то?? Размечтался!

А копить впрок – об этом я не задумывался. Видать, по молодости.

Уже в лихие 90-е, когда мы получили доступ к западной научной литературе, я с удивлением узнал, что законы убывающей производительности и снижения предельной полезности открыты задолго до меня. На них основано даже целое направление в экономической теории. Вот так иногда удаётся «открыть Америку через форточку».

Но вернёмся в Полесское.

Среди желающих попасть на приём к руководству я случайно встретил знакомого по общежитию, Сергея, из Строительного Управления ЧАЭС. После «привет-привет», «как дела» и прочее выяснилось, что Серёга оказался на самом опасном, хотя и очень денежном, участке. Показал стопку бумажек – недельную зарплату – и даже в шутку спросил совета, что, мол, с ними делать: пропить на месте или отправить родственникам. Судя по купюрам, денег там было столько, что мне за год не заработать, а ему – не истратить. Конечно, завидовать тут нечему, но, каюсь, этот грешок меня слегка зацепил. Даже захотелось перевестись из финотдела на станцию. Хорошо, что хватило ума понять, какой ценой давались эти астрономические заработки. А ныне, спустя двадцать пять лет, я даже не уверен, жив ли тот «счастливчик» по имени Сергей.

...

После аварии нормы максимального облучения для работников станции были увеличены в 5 раз, а именно – с 5 до 25 бэр в год (бэр – биологический эквивалент рентгена.)

В 86-м фантастически уродила клубника. Продавалась она как на базаре, так и едва не на каждом углу. Беда только, что её отнесли к «рассадникам» радионуклидов! Именно эти два фактора – изобилие и присвоенный статус вредоносности – потянули цены вниз. Если ещё за год до тех событий литровая баночка клубники шла за три рубля, то теперь за те же или меньшие деньги можно было купить её в три раза больше. Покупательский рай – да и только. А вот для продавцов… Мало того, что клубники по самое некуда, так ещё и сбыть её надо поскорее, покуда менты не нагрянули. Те ведь и торговаться не станут: конфискуют и тут же уничтожат.

Торговки этой «ягодой любви» отличались небывалой сговорчивостью. Надо только выждать момент. Случалось, выходим на клубничный ряд:

– Почём банка? – спрашивает коллега.

– Три пятьдесят, – казалось бы, торги не предполагаются. Тем не менее…

– Давайте за три, – это моё предложение.

– Не-е, не пойдёт, – звучит непреклонно и даже пренебрежительно, мол, чего вам ещё надо, цены-то – куда уж ниже?

– Ну, как хотите, – а сам украдкой бросаю косяки по сторонам и, едва заметив приближающийся милицейский патруль, как бы между прочим замечаю:

– А то вон менты идут…

И действительно, какие-то сержанты уже начинают разгон с самого края торгового ряда.

– Ну, ладно, уговорил, за три, – стараясь придать тону черты снисходительности.

– Нет уж, теперь за два пятьдесят, – настал мой черёд диктовать «ценовую политику».

– Да хрен с тобой, бери! – раздражённо и торопливо пересыпает клубнику из трёхлитровой банки в только что сложенный мной бумажный куль, хапает у меня с ладони денежку и – через минуту её как не бывало.

В результате мы – с желанной ягодой и без малейших угрызений совести, а хозяйка – с кровно заработанными два-пятьдесят и с жуткой досадой на меня, на милицию и, пожалуй, на радионуклиды. Кстати, в то время на два рубля пятьдесят копеек человек мог целый день питаться. Пусть и без разносолов, но вполне достаточно для поддержания штанов. А вот о том, была ли состоявшаяся сделка хозяйке в убыток, я промолчу: не мои заботы.

За клубникой мы ходили вместе с одной из инспекторов то ли Госстраха, то ли Собеса – не помню. К сожаленью, имя её тоже ускользнуло из памяти. Зато не забыть её пышную причёску, ставшую предметом шуток как потенциальный разносчик радиации. Ну, о шутках и вообще о пост-чернобыльском юморе я скажу чуть позднее.

Из коллег мало кто разделял нашу клубничную страсть. Однако соблазн сильнее угрозы. Время от времени кто-нибудь, проходя мимо тарелки с опасным лакомством, нет-нет, да и спросит: «Можно ягодку?» Да ради бога! На здоровье!(?) Хе-хе!

В первых числах мая, когда в разгаре огородная кампания, по дачам и усадьбам ходили уполномоченные лица, объяснявшие, что почва «загрязнена», и копать огороды запрещается. Но понять, что такое радиация, радионуклид, лучевая болезнь, мог далеко не каждый из трудолюбивых, но неискушённых огородников. Приходилось объяснять в максимально доступной форме. Вместо «радионуклиды» использовалось народное – «шитики». [9] Откуда оно взялось – никто понятия не имел. Но уж как назвали, так тому и быть. Главное – все понимают, о чём речь. И теперь, если говорили «нахватался шитиков», это означало – «облучился».

Хозяева усадеб эту тему всерьёз не воспринимали. Ведь шитиков не видно, не слышно, да и на ощупь их не распознать. Таково, понимаете ли, коварство радиации. Рассказывают, что на доводы, почему надо отказаться от огорода, одна бабуля возразила:

– Та які там шитики?! Я он весь город перекопала, ні одного не знайшла!Да и как можно уговорить людей не сажать огороды, если сельские пенсионеры благодаря им только и жили? Притом дело не только в урожае (хотя и в нём, при смешной колхозной пенсии [10] ). Огородничество на селе – это традиция, образ жизни. Если селянка из-за слабого здоровья или старческой немощи не может ухаживать за грядками, она умирает намного раньше ровесниц, покуда способных вести хозяйство. А тут – нa тебе: «не сажайте огороды», говорят. Как это – не сажайте? Что значит – не сажайте? Шитики?? А где они?! Вы их видели?!

Первое время мы работали почти без выходных. В День Победы сделали исключение, и я, конечно же – в Киев.

Примерно в те же дни цветы пополнили ряды разносчиков радиации, после чего начались гонения на цветочников. Но при желании купить хороший букет проблем не составляло.