Конец

Примечания

Печатается по беловому автографу – ИРЛИ, оп. 1, № 27 (тетрадь XXII, принадлежала М. Дешан де Виллер), лл. 1—12 об. Черновой автограф (с черновым наброском посвящения «Когда последнее мгновенье», без посвящения «Прими мой дар, моя мадона!» и без нескольких стихов, с нумерацией главок, отсутствующей в беловом автографе) – ИРЛИ, оп. 1, № 4 (тетрадь IV, см. примечания ко II редакции), лл. 1 об. – 11; черновой автограф с тремя отрывками (первоначальный набросок посвящения «Прими мой дар, моя мадона!» и некоторые стихи) – там же, оп. 1, № 11 (тетрадь XI), л. 30.

Данная редакция впервые опубликована с пропусками по тетради IV в «Отеч. записках» (1859, т. 125, № 7, отд. I, стр. 35–47); отрывки – в «Библиогр. записках» (1859, т. 2, № 12, стлб. 379–382); полностью и с послесловием «Я не для ангелов и рая» – в Соч. под ред. Висковатова, т. 3 (1891, стр. 54–74), где дана компиляция текстов III редакции по автографам тетради IV и тетради XXII и в подстрочных примечаниях, в качестве вариантов, отрывки текста II редакции, начала 1830 года (по тетради IV). Окончательный текст III редакции (по тетради XXII) был дан впервые в Полном собрании сочинений М. Ю. Лермонтова, Гос. изд., М.—Л., 1926, стр. 258–263. Посвящение («Прими мой дар, моя мадона!») впервые опубликовано в «Москвитянине» (1855, № 6, стр. 186); послесловие («Я не для ангелов и рая»), с неточностями – в «Отеч. записках» (1859, т. 125, № 7, отд. I, стр. 48); вариант посвящения («Когда последнее мгновенье») – в Соч. под ред. Висковатова, т. 1 (1889, стр. 75).

На обложке тетради XXII – дата рукой Лермонтова: «1831 год».

Посвящение («Прими мой дар, моя мадона!») навеяно, по-видимому, пушкинским стихотворением «Мадона», появившимся в отпечатанном в Москве альманахе «Сиротка» на 1831 год. Это посвящение обращено к В. А. Лопухиной и написано поздней осенью 1831 года, так как первоначальный набросок его стоит в тетради XI на л. 30, непосредственно после стихотворения «Ужасная судьба отца и сына» (на л. 29 об.). На л. 30 об. имеется автобиографическая запись: «2-го декабря: св. Варвары. Вечером возвратясь. Вчера еще я дивился продолжительности моего счастья! – Кто бы подумал, взглянув на нее, что она может быть причиною страданья?». Эта запись подтверждает, что посвящение обращено к Лопухиной.

Стихи посвящения:

Обманы были мне не новы,И яд был на сердце моем

содержат намек на отношения и разрыв с Н. Ф. Ивановой.

Редакция IV

<Демон>

<1831 год>

По голубому небу пролеталОднажды Демон. С злобою немойОн в беспредельность грустный взор кидалИ вспоминанья перед ним толпойТеснились. Это небо, где творецВнимал его хвалам и наконецПроклятьям, эти звезды… всё кругомПрекрасно в блеске вечно-молодом;Как было в тот святой, великий час,Когда от мрака отделился свет,И, ангел радостный, он в первый разВзглянул на будущность. И сколько лет,И сколько тысяч лет с тех пор прошло!И он уже не тот. Его челоПомеркло… он один, один… один…Враг счастья и порока властелин.Изгнанник, для чего тоскуешь тыО том, что невозвратно? – но пускай!Не воскресив душевной чистоты,Ты не найдешь потерянный свой рай!Напрасно обращен преступный взорНа небеса: их свет – тебе укор.Будь горд. Старайся мстить, живи, губя.Но что ж? – и зло не радует тебя?И часто, очень часто людям онЗавидовал. У них надежда естьНа искупленье, на могильный сон.Все их несчастья легче перенестьОдной палящей капли адских мук.И вечность (это слово, этот звук,Который значит всё) им не страшна.Нет! вечность для рабов не создана!Так мыслил Демон. Медленно крылом,Спускался на землю, рассекалОн воздух. Всё цвело в краю земном.Весенний день краснея догорал.Растения и волны, ветерком Колеблемы, негреющим лучомКазались зажжены. Туман сыройРевниво подымался над землей.И только крест пустынный, наконец,Стоящий на горе, едва в далиБлестел. И гаснет! Звездный свой венецНадела ночь. В молчании теклиСветила неба в этот мирный час,Но в их молчаньи есть понятный глас,О будущем пророчествует он.Вот встала и луна. Повсюду сон.Свети! свети, прекрасная луна!Природа любит шар твой золотой,В его сияньи нежится она,Одетая полупрозрачной мглой.Но человека любишь ты дразнитьНесбыточной мечтой. Как не грустить,Когда на нас ты льешь свой бледный свет,—Ты – памятник всего, чего уж нет!

–

Я хотел писать эту поэму в стихах: но нет. – В прозе лучше.

Примечания

Печатается по автографу – ИРЛИ, оп. 1, № 10 (тетрадь X), л. 38–38 об.

Впервые напечатана в «Отеч. записках» (1859, т. 127, № 11, отд. I, стр. 256–258) и без прозаической приписки Лермонтова в «Библиогр. записках» (1859, т. 2, № 12, стлб. 378–379).

Датируется 1831 годом по нахождению в тетради X.

Редакция V

Демон

<1833–1834 годы>

1

Печальный Демон, дух изгнанья,Блуждал под сводом голубым,И лучших дней воспоминаньяЧредой теснились перед ним;Тех дней, когда он не был злым,Когда глядел на славу бога,Не отвращаясь от него,Когда заботы и тревогаЧуждалися ума его,Как дня боится мрак могилы,И много, много… и всегоПредставить не имел он силы.Уныло жизнь его теклаВ пустыне мира – и на вечностьОн пригляделся – но былаМучительна его беспечность.Путем, назначенным судьбой,Он равнодушно подвигался;Он жег печатью роковойВсё то, к чему ни прикасался.Смеясь над злом и над добром,Стыдясь надежд, стыдясь боязни,Он с гордым встретил бы челомПрощенья глас, как слово казни;Он жил забыт и одинок,Грозой оторванный листок,Угрюм и волен, избегаяИ свет небес, и ада тьму,Он жил, не веря ничемуИ ничего не признавая.Как черный саван на землеЛежала ночь… вились туманыПо гребням гор; на их челе,Сторожевые великаны,Гнездились стаи облаков,И вечно ропщущее мореГуляло мирно на просторе,Сверкая пеною валов.Между прибрежных диких скалБеглец Эдема пролетал.Он взор, исполненный презренья,Вперил на грешный мир земнойИ зрит в тумане отдаленьяВерхи обители святой.У стен ее, прохлады полны,Однообразно шепчут волны.Кругом ее густых деревСплелись кудрявые вершины,И кое-где из их средины,Стремясь достать до облаков,Встает, белея, остов длинныйЗубчатой башни, и над ней,Символ спасения забвенный,Чернеет ржавый крест, нагбенныйУсильем бури и дождей.Меж бедных келий храм огромный.Едва сквозь длинное окноГлядит лампады луч нескромный.Внутри всё спит давным-давно.Всё вкруг таинственно и темно.Вот одинока и краснаВстает двурогая луна,И в усыпленную обительВступает мрачный искуситель.Вдруг тихий и прекрасный звук,Подобно звуку лютни, внемлет;И чей-то голос. Жадный слухОн напрягает. Хлад объемлетЧело. Он хочет прочь тотчас:Его крыло не шевелится,И – чудо! – из померкших глазСлеза свинцовая катится.Поныне возле кельи той,Насквозь прожженный, виден каменьСлезою жаркою, как пламень,Нечеловеческой слезой.Как много значил этот звук!Века минувших упоений,Века изгнания и мук,Века бесплодных размышленийО настоящем и былом —Всё разом отразилось в нем.Проникнул в келью дух смущенный,Минуя образ позлащенный,Как будто видя в нем укор,Со страхом отвращает взор;В углу из мрамора мадона,Лампада медная над ней,На голове ее коронаИз роз душистых и лилей.У стенки девственное ложе,Луна, смеясь, в окно глядит,А у окна… всесильный боже!Что с ним? – он млеет! он дрожит!По струнам лютни ударяя,Пред ним озарена лунойВ одежде черной власянойБыла монахиня младая;Она сидела перед нимОбъята жаром вдохновенья,Мила как первый херувим,Как первые звезды творенья.В больших глазах ее поройНевнятно говорило что-тоНевыразимою тоской,Неизъяснимою заботой.Полураскрытые устаЖивые изливали звуки;В них было всё: моленья, муки,Слова надежд, слова разлукиИ детских мыслей простота.И грудь высоко воздымалась.И обнаженная рука,Белей, чем утром облака,К струнам, как ветер, прикасалась.Клянусь святыней гробовой,Лучом заката и востока,Властитель Персии златойИ ни единый царь земнойНе целовал такого ока!Гаремов брызжущий фонтанНи разу летнею пороюСвоей алмазною росоюНе омывал подобный стан…Ни разу гордый сын порокаНе осквернял руки такой…Клянусь святыней гробовой,Лучом заката и востока.Дух отвержения и злаСтоял недвижим у порога;Не смел он приподнять чела,Страшася в ней увидеть бога!Увы, в душе его былаДавно забытая тревога!Он искушать хотел – не мог,Не находил в себе искусства;Забыть? – забвенья не дал бог;Любить? – недоставало чувства.И удалиться он спешилОт этой кельи, где впервыеНарушил клятвы роковые,Земной святыне уступил.Но прелесть звуков и виденьяОстались на душе его,И в памяти сего мгновеньяУж не изгладит ничего!