Глава II Малютка все распевала песнь О светлых горних странах. Чиновники прусской таможни меж тем Копались в моих чемоданах. Обнюхали все, раскидали кругом Белье, платки, манишки, Ища драгоценности, кружева И нелегальные книжки. Глупцы, вам ничего не найти, И труд ваш безнадежен! Я контрабанду везу в голове, Не опасаясь таможен. Я там ношу кружева острот{227} Потоньше брюссельских кружев — Они исколют, изранят вас, Свой острый блеск обнаружив. В моей голове сокровища все, Венцы грядущим победам, Алмазы нового божества, Чей образ высокий неведом, И много книг в моей голове, Поверьте слову поэта! Как птицы в гнезде, там щебечут стихи, Достойные запрета. И в библиотеке сатаны Нет более колких басен, Сам Гофман фон Фаллерслебен для вас Едва ли столь опасен. Один пассажир, сосед мой, сказал, И тон его был непреложен: «Пред вами в действии Прусский Союз{228}, — Большая система таможен. Таможенный союз — залог Национальной жизни. Он цельность и единство даст Разрозненной отчизне. Нас внешним единством свяжет он, Как говорят, матерьяльным. Цензура единством наш дух облечет Поистине идеальным. Мы станем отныне едины душой, Едины мыслью и телом, Германии нужно единство теперь И в частностях и в целом». Глава III В Ахене{229}, в древнем соборе, лежит Carolus Magnus[18] — Великий, Не следует думать, что это Карл Майер из швабской клики{230}. Я не хотел бы, как мертвый монарх, Лежать в гробу холодном; Уж лучше на Неккаре в Штуккерте{231} жить Поэтом, пускай негодным. В Ахене даже у псов хандра — Лежат, скуля беззвучно: «Дай, чужеземец, нам пинка, А то нам очень скучно!» Я в этом убогом сонливом гнезде Часок пошатался уныло И, встретив прусских военных, нашел, Что все осталось, как было. Высокий красный воротник, Плащ серый все той же моды. «Мы в красном видим французскую кровь», — Пел Кернер в прежние годы{232}. Смертельно тупой, педантичный народ! Прямой, как прежде, угол Во всех движеньях. И подлая спесь В недвижном лице этих пугал. Шагают, ни дать ни взять — манекен, Муштра у них на славу! Иль проглотили палку они, Что их обучала уставу? Да, фухтель{233} не вывелся, он только внутрь Ушел, как память о старом. Сердечное «ты» о прежнем «он» Напоминает недаром{234}. И, в сущности, ус, как новейший этап, Достойно наследовал косам!{235} Коса висела на спине, Теперь — висит под носом. Зато кавалерии новый костюм{236} И впрямь придуман не худо: Особенно шлем достоин похвал, А шпиц на шлеме — чудо! Тут вам и рыцарство и старина, Все так романтически дико, Что вспомнишь Иоганну де Монфокон{237}, Фуке{238}, и Брентано{239}, и Тика{240}. Тут вам оруженосцы, пажи, Отличная, право, картина: У каждого в сердце — верность и честь, На заднице — герб господина. Тут вам и турнир, и крестовый поход, Служенье даме, обеты, — Не знавший печати, хоть набожный век, В глаза не видавший газеты. Да, да, сей шлем понравился мне. Он — плод высочайшей заботы. Его изюминка — острый шпиц! Король — мастак на остроты! Боюсь только, с этой романтикой — грех: Ведь если появится тучка, Новейшие молнии неба на вас Притянет столь острая штучка. Советую выбрать полегче убор И на случай военной тревоги — При бегстве средневековый шлем Стеснителен в дороге! На почте я знакомый герб Увидел над фасадом, И в нем — ненавистную птицу{241}, чей глаз Как будто брызжет ядом. О, мерзкая тварь, попадешься ты мне, — Я рук не пожалею! Выдеру когти и перья твои, Сверну, проклятой, шею! На шест высокий вздерну тебя, Для всех открою заставы И рейнских вольных стрелков повелю Созвать для веселой забавы{242}. Венец и держава тому молодцу, Что птицу сшибет стрелою. Мы крикнем: «Да здравствует король!» — И туш сыграем герою. вернутьсявернутьсявернутьсявернуться

18

Карл Великий (лат.).

вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться