Средь скульптур дворца в Берлине Конь и женщина стоят, Что друг с другом и поныне Содомитский грех творят. По преданью, эта дама — Венценосцев наших мать, И следы былого срама В них нетрудно отыскать. Человеческого мало У породы этой всей; Что-то конское попало В жилы прусских королей. Еле теплится сознанье В тусклом взоре. Нрав жесток. Речь напоминает ржанье: Звери с головы до ног. Отличался с малолетства Ты один, в роду меньшой. Человек, не жеребец ты, — И христианин душой.

Король Длинноух I

Перевод Ю. Тынянова

{195}

Само собой, в короли прошел Большинство голосов получивший осел, И учинился осел королем. Но вот вам хроника о нем: Король-осел, корону надев, Вообразил о себе, что он лев; Он в львиную шкуру облекся до пят И стал рычать, как львы рычат. Он лошадьми себя окружает, И это старых ослов раздражает. Бульдоги и волки — войско его, Ослы заворчали и пуще того. Быка он приблизил, канцлером сделав, И тут ослы дошли до пределов. Грозятся восстанием в тот же день! Король корону надел набекрень И быстро укутался, раз-два, В шкуру отчаянного льва. Потом объявляет особым приказом Ослам недовольным явиться разом И держит следующее слово: «Ослы высокие! Здорово! Ослом вы считаете меня, Как будто осел и я, и я! Я — лев, при дворе известно об этом И всем статс-дамам, и всем субреттам. И обо мне мой статс-пиит Создал стихи и в них говорит: «Как у верблюда горб природный, Так у тебя дух льва благородный — У этого сердца, этого духа Вы не найдете длинного уха». Так он поет в строфе отборной, Которую знает каждый придворный. Любим я, самые гордые павы Щекочут затылок мой величавый. Поощряю искусства; все говорят, Что я и Август и Меценат. Придворный театр имею давно я; Мой кот исполняет там роли героя. Мимистка Мими, наш ангел чистый, И двадцать мопсов — это артисты. В академии живописи, ваянья Есть обезьяньи дарованья. Намечен директор на место это — Гамбургский Рафаэль из гетто, Из Грязного Вала, — Леман некто. Меня самого напишет директор. Есть опера и есть балет, Он очень кокетлив, полураздет. Поют там милейшие птицы эпохи И скачут талантливейшие блохи. Там капельмейстером Мейер-Бер, Сам музыкальный миллионер. Уже наготовил Мерин-Берий{196} К свадьбе моей парадных феерий. Я сам немного занят музыкой, Как некогда прусский Фридрих Великий. Играл он на флейте, я на гитаре, И много красавиц, когда я в ударе И с чувством струны свои шевелю, Тянутся к своему королю. Настанет день, — королева моя Узнает, как музыкален я! Она — благородная кобылица, Высоким родом своим гордится. Ее родня ближайшая, тетя, Была Россинанта при Дон-Кихоте; А взять ее корень родословный, Там значится сам Ваярд чистокровный, И в предках у ней, по ее бумагам, Те жеребцы, что ржали под флагом Готфрида сотни лет назад, Когда он вступал в господень град. Но прежде всего она красива, Блистает! Когда дрожит ее грива, А ноздри начнут и фыркать и грохать, В сердце моем рождается похоть, — Она, цветок и богиня кобылья, Наследника мне принесет без усилья. Поймите, — от нашего сочетанья Зависит династии существованье. Я не исчезну без следа, Я буду в анналах Клио{197} всегда, И скажет богиня эта благая, Что львиное сердце носил всегда я В груди своей, что управлял Я мудро и на гитаре играл». Рыгнул король, и речь прервал он, Но ненадолго, и так продолжал он: «Ослы высокие! Все поколенья! Я сохраню к вам благоволенье, Пока вы достойны. Чтоб всем налог Платить без опоздания, в срок. По добродетельному пути, Как ваши родители, идти, Ослы старинные! В зной и холод Таскали мешки они, стар и молод, Как им приказывал это бог. О бунте никто и мыслить не мог. С их толстых губ не срывался ропот, И в мирном хлеву, где привычка и опыт, Спокойно жевали они овес! Старое время ветер унес. Вы, новые, остались ослами, Но скромности нет уже меж вами, Вы жалко виляете хвостом, И вдруг являете треск и гром. А так как вид у вас бестолков, Вас почитают за честных ослов, Но вы и бесчестны, вы и злы, Хоть с виду смиреннейшие ослы. Подсыпать вам перцу под хвост, и вмиг Вы издаете ослиный крик, Готовы разнести на части Весь мир, — и только дерете пасти, Порыв, безрассудный со всех сторон! Бессильный гнев, который смешон! Ваш глупый рев обнаружил вмиг, Как много различнейших интриг, Тупых и низких дерзостей, И самых пошлых мерзостей, И яда, и желчи, и всякого зла Таиться может в шкуре осла». Рыгнул король, и речь прервал он, Но ненадолго, и так продолжал он: «Ослы высокие! Старцы с сынами! Я вижу вас насквозь, я вами Взволнован, я злюсь на вас свирепо За то, что бесстыдно и нелепо О власти моей вы порете дичь. С ослиной точки трудно постичь Великую львиную идею, Политикой движущую моею. Смотрите вы! Бросьте эти штуки! Растут у меня и дубы и буки, Из них мне виселицы построят Прекрасные. Пусть не беспокоят Мои поступки вас. Не противясь, Совет мой слушайте: рты на привязь! А все преступники-резонеры, — Публично их выпорют живодеры; Пускай на каторге шерсть почешут. А тех, что о восстании брешут, Дробят мостовые для баррикады, — Повешу я без всякой пощады. Вот это, ослы, я внушить вам желал бы! Теперь убираться я приказал бы». Король закончил свое обращенье; Ослы пришли в большое движенье; Они прокричали: «И-a, и-а! Да здравствует наш король! Ура!» вернутьсявернутьсявернуться