Китайский богдыхан

Перевод П. Вейнберга

{60}

Отец мой трезвый был чудак И пьянства не любитель; А я усердно пью коньяк, И мощный я властитель. Питье волшебное! Моя Душа распознала это: Чуть только вдоволь выпил я — Китай стал чудом света. Цветет срединное царство; весна Кругом благоухает; Я сам — почти мужчина; жена Ребенка зачинает. Болезням настает конец; Богато все и счастливо; Конфуций{61}, первый мой лейб-мудрец, Вещает мысли на диво. Сухарь солдатский на войне Становится слаще конфеты; И нищие в моей стране Все в бархат и шелк одеты. У мандаринов, у моей Команды инвалидной, Дух полон жара юных дней И свежести завидной. А пагода, веры надежный щит,{62} Достроена. В ней евреи Крестятся, — это им сулит Дракона орден на шеи. Развеялся дух мятежей, как дым, И громко кричат маньчжуры: «Мы конституций не хотим, Хотим бамбуков для шкуры!» Чтоб начисто страсть убить к питью, Врачи дают мне лекарства; Я их не слушаю — и пью Для блага государства. За чаркою чарка! Веселит И вкусно, точно манна! Народ мой, сам как пьяный, кричит Восторженно: «Осанна!»

Ночному сторожу

Перевод Е. Эткинда

{63}

Не боишься испортить сердце и стиль? Что ж, делай карьеру, — все прочее гиль. Все равно ты моим остаешься собратом, Даже будучи господином гофратом. Каждый, понятное дело, рад Покричать, что ты предал, что ты — гофрат. От Эльбы до. Сены твердят неизменно Одно и то же нощно и денно: Мол, ходули прогресса свернули вдруг Обратно, к регрессу… Правда ли, друг, Что ты сел верхом на швабского рака? Что ты ищешь себе богатого брака? Ты, может быть, спать захотел, дружок? Всю ночь ты исправно трубил в рожок, Теперь на гвозде он висит и пылится: «Не буду трубить, если немец — тупица!» В постель ты ложишься, ты хочешь уснуть, Но тебе и глаз не дают сомкнуть. Кричат: «Эй, Брут! Терпеть нам — доколе? Проснись! Спасай народ от неволи!» Крикунам и насмешникам невдомек, Почему даже лучший страж изнемог. О нет, не ведают те, что юны, Отчего под конец умолкают трибуны. Ты хочешь знать, как живет Париж? Ни дуновения, гладь да тишь. Флюгера и те начинают смущаться, Не зная, в каком направленье вращаться.

К успокоению

Перевод Ю. Тынянова

Мы спим, как некогда Брут. Но все ж Проснулся он и холодный нож Цезарю в грудь вонзил средь сената! Тираноедом был Рим когда-то. Не римляне мы, мы курим табак. Каждый народ устроен так — Свои у каждого вкус и значенье; В Швабии варят отлично варенье. Германцы мы, каждый смел и терпим. Здоровым, растительным сном мы спим. Когда же проснемся, мы жаждою страждем, Но только не крови тиранов мы жаждем. Каждый у нас верен, как дуб, Как липовый дуб, и сам себе люб, В стране дубов и лип как будто Трудно когда-нибудь встретить Брута. А если б у нас и нашелся Брут, Так Цезаря он не сыскал бы тут, Искал бы Цезаря он напрасно; Пряники наши пекутся прекрасно. У нас есть тридцать шесть владык, (Не много!), и каждый из них привык Звезду у сердца носить с опаской, И мартовы иды ему не указка. Отцами зовем мы их всякий раз, Отчизна же — та страна у нас, Которой владеет их род единый; Мы любим также капусту с свининой. Когда отец наш гулять идет, Мы шляпы снимаем — отцу наш почет Германия — набожный ребенок, Это тебе не римский подонок.

Просветление

Перевод Ал. Дейча

Михель милый! Неужели С глаз повязка не снята? Ведь похлебку в самом деле Отнимают ото рта. Вместо пищи славословят Счастье райского, венца Там, где ангелы готовят Нам блаженство без мясца. Михель, вера ль ослабеет, Иль окрепнет аппетит — Будь героем, и скорее Кубок жизни зазвенит. Михель, пищей без стесненья Свой желудок начини, А в гробу пищевареньем Ты свои заполнишь дни. вернутьсявернутьсявернутьсявернуться