ИЗ ЦИКЛА «СЧАСТЛИВАЯ ЛЮБОВЬ ХИМФИ»
* * * И последняя отава Под косой легла легко, Тени длинные направо Протянулись далеко. Тихо по лугу мы бродим И в густой траве сидим, А порой к реке подходим, В воду с мостика глядим. Речка сжата берегами, А под нами и над нами, В нас и всюду — небеса, В сердце — пламя и краса.ДАНИЭЛЬ ВЕРЖЕНИ
Даниэль Вержени (1776–1836). — Известный в свое время поэт-классицист. Автор историко-патриотических од, идиллий о сельской поместной жизни, медитативных и любовных элегий, в которые проникала уже и романтическая неудовлетворенность.
ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА МОЕЙ ПОДРУГЕ
Перевод Н. Чуковского
Не вопрошай же, моя дорогая, Как веселюсь я один, без тебя. Здесь, в одиночестве изнемогая, Я погибаю, тоскуя, любя. Сбор винограда веселым пожаром Шумно кипит у подножия гор, Я же один под орешником старым Свой раздуваю печальный костер. В плащ завернувшись, я долго в молчанье Лежа гляжу на мерцанье костра, И начинаются воспоминанья, Ширится воображенья игра. Жук прожужжит заунывно осенний, И уж толпою несутся ко мне Прошлого благословенные тени И обступают меня в тишине. Так я живу, темнотой окруженный. Что же осталось мне? Двое друзей, Ночи со мной проводящих бессонно: Искра любви моей неразделенной, Песня угрюмой печали моей.ФЕРЕНЦ КАЗИНЦИ
Перевод Н. Чуковского
Ференц Казинци (1759–1838). — Поэт, переводчик античных авторов, Шекспира, Руссо, Лессинга, Гето, Виланда, Стерна, Оссиана; стоял по главе патриотического движения за «обновление» венгерского языка, за освобождение его от иноязычных влияний и заимствований, за усовершенствование литературного стиля. В поэтическом творчестве Казинци сильна «ученая», медитативно-эпиграмматическая струя.
ПОЭТ
Зверь о добре и зле нам не расскажет, Но люди говорят о злом и добром. Поэт о злом и добром распевает, И чувствует он пламенно и бурно, Совсем не так, как человек обычный, Который даже в горе вял и скучен. Насколько человек обычный выше Животного, настолько ж песнопевец Людей неодаренных благородней.ТЕМ, КТО КАЛЕЧИТ ЯЗЫК
Строил Палладий, не портил, ты ж, дикое время, Видело в нем нарушителя правил. Много сильнее художник, чем время, — он молвит: «Я тебе ставлю закон, а не ты мне». Высится гордый дворец, подтверждая, что выше Смелый художник, чем рабский обычай.ФЕРЕНЦ КЁЛЬЧЕИ
Перевод Л. Мартынова
Ференц Кёльчеи (1790–1838). — Первый крупный венгерский поэт-романтик, видный участник антигабсбургской либерально-дворянской политической оппозиции 20–30-х годов. Лирика Кёльчеи проникнута чувством разлада между национально-освободительными мечтами и отсталой консервативной общественной действительностью. Ноты, созвучные своей патриотической скорби, он искал, в частности, в немецком романтизме.
ЛОДКА
В лодочке плыву я, Волна кипит, В небе надо мною Журавль трубит. О небесный странник, Мчись над землей! Как бы мне хотелось Лететь с тобой! Радостную землю Ты там найдешь, Где цветы прекрасны И плод хорош. Эх, с тобою вместе Летел бы я Вольные такие Искать края! Там, где хмурых зимних Нет облаков, Может быть, найдется Надежный кров, Чтобы беспечально Шел день за днем, Радужной надежды Горя огнем! Там вечерний ветер К листве приник И вблизи порога Звенит родник! Бог с тобою, лодка! Кто там во тьме Трепетные руки Простер ко мне?ГЛУХО
О, плакать, плакать бы и плакать, Как никогда нигде никто; Рыдать о счастье утонувшем, Как не рыдал еще никто. Там, где-то на вершинах боли, Кто это мог бы, кто бы, кто? Ах, эта боль, Нет боли горше, Мятежнее и горячей. Что ж из груди кровавой лавой Не льется сердце; Что же слезы Не выкипают из очей!ГЕРГЕЙ ЦУЦОР
Гергей Цуцор (1800–1866). — Поэт и языковед, один из основоположников эпического романтико-патриотического жанра. Писал отмеченные живой наблюдательностью и юмором стихи, баллады и песни.
ДЕРЕВЕНСКАЯ ДЕВОЧКА В ПЕШТЕ
Перевод В. Левина
Ну и Пешт — какой красавец, боже мой! А народ здесь — обходительный какой! Я по городу ходила три часа, Тут везде, куда ни глянешь, чудеса. Выше нашей колокольни есть дома,— Я своим глазам не верила сама. А людей, людей-то сколько — просто страх! Ходят в золоте и в бархате, в шелках, Будто все они большие господа Или съехались на ярмарку сюда. Но всего мне показалося чудней, Что и баре тут не чванятся, — ей-ей! В город яблоки пошла я продавать. На крыльце одном уселась торговать. Вижу, смотрит на меня прохожий люд, Все мужчины обернутся, как пройдут, А какой-нибудь еще и подмигнет, Вдруг подходят трое молодых господ. Первый молвил: «Как тебя, голубка, звать?» А второй мне: «Где изволишь проживать?» Третий молвил: «Дай мне рученьку твою». Испугалась я и чуть жива стою. Бормочу сама не знаю что в ответ, А до яблок, вижу, им и дела нет. И не спросят ведь, почем их продаю,— Всю корзиночку купили бы мою. А какой у них красивый разговор! Только все перезабыла я с тех пор. По сто раз меня спросили: «А когда Ты опять придешь с корзинкой и куда?» Ну и Пешт — какой красавец, боже мой! А народ здесь — обходительный какой! У пекарни я стояла, вдруг один Подошел ко мне высокий господин. Серебром расшиты шляпа и штаны, А усы блестят и будто смоль черны. Видно, барин был он знатный, не солдат. На запятках — вот такие же стоят. «Эй, мадьярочка, жемчужина моя! — Говорил он мне. — Я так люблю тебя! Полюби меня, пройдись со мной часок!» Где ж со мною познакомиться он мог? «Нет», — сказала я, а он мне: «Почему?» «Мне мамаша не велит, вот почему! Наказала мне: „С чужими никогда Не ходи, моя дочурка, никуда“». «Ах, голубушка, так не пойдешь со мной?» — Грустно молвил он и ждет, — такой смешной! Он ушел, а я осталась там стоять. Как пойдешь, коль не приказывала мать! Но боюсь, что рассердиться может он,— Как тогда? Ведь он, наверное, силен. Нет, уж если в Пешт когда-нибудь опять Мама яблоки пошлет меня продать, Попрошу, чтоб разрешила мне разок Погулять с тем господином хоть часок. Самых лучших яблочек ему я дам, Пусть не сердится и ласков будет к нам. Поклянусь ему послушной быть вперед, Не солдат он и меня ведь не убьет.