СОЛОН[222]

С итальянского

Без песни пир уныл, как храм без блеска златых даров — обетных приношений, затем что сладостно внимать рапсоду, в чьем голосе — Неведомого отзвук. Нет, говорю вам, ничего отрадней, чем слушать пение, бок о бок сидя в спокойствии за пирными столами, где белокурый хлеб и дым от мяса, покуда отрок черпнет из кратера вино, чтобы разлить его по чашам, и повторять слова священных гимнов под рокот струн кифарных, благостно звучащих, иль наслаждаться жалобною флейтой, чье горе претворяется тотчас же в блаженство у тебя в душе. «Солон, сказал ты: счастлив тот, кто любит, тот, у кого есть конь твердокопытный, борзые псы и друг в краях заморских. Теперь ты старец, и тебе, о мудрый, заморские друзья, и псы, и кони с копытом крепким, и любовь не в радость. Теперь отраду ты обрел другую: вино — чем старше, песню — чем новее. Две новых — с первым после бурь затишьем и с первой стаей птиц — заморских песни в Пирей завезены женой эресской[223], и здесь она». — «О Фок[224], открой же двери и ласточку впусти!» — Солон ответил. Был праздник Антестерий[225]. Открывают в тот день кувшин и пробуют вино. В чертог вошла — с весенним ярким светом, с дыханием соленым волн Эгейских — певица, знавшая две новых песни: одну — о смерти, о любви — другую. Вошла задумчиво. Ей Фок скамейку с узором золотых гвоздей поставил и чашу протянул. Она уселась, держа в руках певучую пектиду[226], потом безмолвно трепетных коснулась перстами струн — и песню начала: «Яблоневый сад[227] под луной блистает, чуть дрожат цветы в серебристом свете, в синих, словно туча, горах летает яростный ветер. С громким воем ветер в ущельях реет, крепкие дубы под обрывы рушит. Ветерок любви, лишь чуть-чуть повеет, силы иссушит. Пусть вдали, как солнце, я вижу злато милых мне кудрей, — но лучей касанья жгут… Краса их — солнце, но в час заката, в миг угасанья. Расточиться! Стать огневого диска отблеском я жажду, сияньем алым, в пору, когда солнце склонится низко к волнам и скалам. Манит низойти сумрак благодатный, солнце в глуби водной находит отдых. Неразлучный с ним, гаснет и закатный отблеск на водах». Воскликнул старец: «Это смерть!» — но гостья ответила: «Нет, о любви я пела»,— коснулась струн и песню начала: «Плакать здесь грешно: ты в дому поэта! Кто сказал, что он на костре сгорает? Над атлетом плачь: красота атлета с ним умирает. Тленна доблесть тех, кто под клич военный врубится во вражеский строй глубоко, тленна грудь — о да! — Родопиды[228], тленно кормчего око. Но нетленна песнь, что к лазурной тверди на крылах взмывает, презревши Лету. А доколе песня бессмертна, смерти нет и поэту. Пеплос твой не рви: не для нас могила. Что здесь вопля скорбного неуместней? Наша жизнь, душа, красота и сила — все станет песней. Пусть, кто хочет свидеться вновь со мною, песнь мою споет и струны коснется,— и опять, блестя красотой земною, Сафо проснется». Услышав песнь о смерти, молвил старец: «Дай заучить ее — и умереть!»

ОБВЕТШАЛЫЙ ХРАМ

С латинского

Какой бессмертный или бессмертная тобой владели, храм обвалившийся, когда в тени обширной рощи высился ты средоточьем таинств? Кто чтил тебя? Каков этот был народ одеждой, речью, верой и нравами? Привержен праву иль оружью и на любое готов нечестье? Одним ответы скрыты молчанием. Народ и бог погублены временем. Упал камнями храм, и скоро самые камни земля засыплет. Здесь часто буду думать о бренности всего земного, буду беседовать с лишенным племени и храма богом-скитальцем, для нас безвестным.

ИЗ «МАЛЫХ СИЛЬВ[229]» ЯНУСА НЕМОРИНА[230]

С латинского

Знаю: в землю когда лягу под тяжкий гнет, свет дневной позабыв и позабыв себя, лед ли ранит чело, мыслей лишенное, из груди ли моей солнце взрастит цветы,— будут взором искать преданным юноши в молчаливых снегах легкую тень мою, будут девы глядеть вечером в светлый час, не пройду ли я вдоль луга шафранного. Кто бы ни был тогда — отрок ли блещущий или дева, красой ярко цветущая,— знаю, будут ловить оба сквозь мглу слова, что сложил под напев тонкой цевницы я. Нет, не весь я умру, если есть новые ароматы, и лес песней неслыханной вновь звучит, и над ним нас не забывшее небо полнится вновь щебетом ласточек. вернуться

222

Солон. — Солон (640 — ок. 560 гг. до н. э.) — афинский государственный деятель и поэт. В основе поэмы лежит легенда, переданная в «Пестрых рассказах» Элиана (вторая половина II в.). Солон услыхал, будучи глубоким стариком, на пиру песню Сафо. Он горячо просил научить его этой песне. Когда же Солона спросили, почему в нем вспыхнуло столь страстное желание, он ответил, что хочет выучить песню и умереть. Сохранились пояснения Пасколи к замыслу этой поэмы, из которых следует, что помимо общеочевидных тем в ней поэт развивает и свое мифологическое истолкование образа Сафо (в действительности, говорит он, такой женщины, возможно, не существовало; ее образ — символ слияния с бесконечным; гибельный прыжок Сафо, о котором говорит предание, со скалы в море и означает прорыв в светозарную бесконечность).

вернуться

223

…в Пирей завезены женой аресской… — Пирей — афинская гавань; Эресс — по одной из версий, родной город Сафо.

вернуться

224

Фок. — Солон слышит песню Сафо в Афинах, на пиру у Фока, которому была посвящена отрывочно сохранившаяся элегия Солона.

вернуться

225

Был праздник Антестерий. — Трехдневный праздник в честь Диониса, приходившийся на февраль — март.

вернуться

226

Пектида — двадцатиструнная арфа, по преданию, изобретенная Сафо.

вернуться

227

Яблоневый сад… и т. д. — Далее Пасколи употребляет рифмованную сапфическую строфу.

вернуться

228

Родопида — возлюбленная одного из братьев Сафо.

вернуться

229

Сильвы. — Так по примеру Стация (ок. 45–96 гг.) многие латинские поэты называли собрания своих стихотворений «на случай».

вернуться

230

Из «Малых сильв» Януса Неморина. — Пасколи подписывал свои латинские стихотворения именем «Янус Неморин» (Лесной Янус).