ХОСЕ СОРРИЛЬЯ

Хосе Соррилья (полное имя Хосе Соррилья-и-Мораль, 1817–1893). — Поэт и драматург. Учился медицине в университетах Толедо и Вальядолида, по врачебной практикой не занимался. Начал публиковать стихи в 1836 году («К Эльвире»); несмотря на популярность (в 1889 г. он был даже увенчан лавровым венком национального поэта), Соррилья всю жизнь бедствовал. Наследие его обширно и, помимо лирики, включает драмы, эпические поэмы («Мария», 1849; «Легенда о Сиде», 1882) и мемуары. В 1846 году Соррилья отправился во Францию, где завязал дружеские отношения с Гюго, Жорж Санд, Мюссе и Готье. Позднее он предпринял длительное путешествие в Латинскую Америку. Большая часть лирических стихотворений Соррильи вошла в сборники «Стихи» (т. 1–8, 1837–1840) и «Песни трубадура» (т. 1–3, 1840–1841). Романтическая направленность его поэзии предопределила основную тематику творчества — историческое прошлое и слава страны. Обычно выделяют так называемые «восточные» стихотворения Соррильи, посвященные периоду реконкисты (отвоевания у мавров захваченных ими испанских земель), как наиболее интересную часть его наследия.

«Долиною скачут рысью…»

Перевод Б. Слуцкого

Долиною скачут рысью к воротам Гранады прямо четыре десятка всадников во главе с капитаном. Едва только въехав в город, с коня не спешившись даже, он к женщине обратился, в его объятьях рыдавшей: «Вытри глаза, христианка, не мучь меня, говорю я, тебе, моей султанше, новый Эдем подарю я. Дворец мой здешний в Гранаде сады окружают с цветами, и сотня бьет водометов из золотого фонтана. Над Хенилем[147] башни взлетели — моя цитадель другая, что все превзойдет цитадели, твою красоту сберегая. На все берега морские владенья мои простерты. Ни в Кордове, ни в Севилье нет парка, моих просторней. Там вместе с горящим гранатом И горы и дол осеняют смоковницы с пальмой рядом, что тихо плоды роняет. И там же тутовник тенистый с орехами вместе стальными растут над речушкой чистой под стенами крепостными. Там вязовая аллея, что кронами твердь пробивает; там, в шелковых сетках белея, мне птицы мои распевают. Дворец тебе будет не тесен с его покоями всеми. Как скучно ушам без песен, без женщин скучно в гареме. О, будь твоя добрая воля, о, если султаншей ты будешь, восточные благовонья, кашмирские шали получишь. Я дам тебе белые перья — чело ты ими украсишь, они белее пены морей восточных наших. Ты жемчуг в волосы вденешь, ты в банях будешь греться. Колье ты получишь на шею, любовь ты получишь для сердца». «Мне тошно с твоими дарами,— ответила христианка,— с отцом разлучил, с друзьями, увез из родимого замка. Верни мне семейное лоно, друзья ведь меня не забыли; дороже мне башни Леона, чем гранадское изобилье». Слеза покатилась из глаза, мавр затеребил бородку и медленно и не сразу сказал спокойно и кротко: «Дороже тебе твои замки всех наших дворцов доныне, цветы твои наших душистей лишь потому, что родные. Из множества выбирая, ты рыцарю сердце вручила. Не плачь же, гурия рая, тебя удержать я не в силах». Он половину гвардейцев с конем своим вместе ей отдал и, отошедши в сторонку, ни слова больше не молвил. * * *

«Делать нечего, Диего…»

Перевод А. Голембы

«Делать нечего, Диего, мой отец узнал, что в доме побывал мужчина, значит, честь мою вы замарали здесь, в моей опочивальне. Но бесчестье лечат честью: станьте мне законным мужем иль забудьте обо мне». И взглянул тогда Диего ей Мартинес прямо в очи и, отбросив все увертки, произнес слова такие: «Через месяц, дорогая, я во Фландрию отправлюсь,— через год, с войны вернувшись, под венец с тобой пойду. Чести ты, Инес, лишилась, но пятно я смою честью, ибо честные идальго возвращают честь за честь». «Поклянись!» — вскричала дева. «Мое слово стоит больше, чем любые в свете клятвы». «Ах, Диего, слово — ветер!» «До чего же ты упряма! Клятву я даю — и хватит!» «Ну а мне не хватит: клятву ты во Фландрии забудешь». «Господи! Чего ж ты хочешь?» «Я хочу, чтобы смиренно пред распятьем дал ты клятву, перед образом Христовым». Побледнел тогда Мартинес, но Инее, не уступая, отвела его в господень храм, что посреди долины. В божьем храме том распятье, Иисус в венце терновом, бледный, слабый, изможденный, исходящий темной кровью. Пред распятьем этим, в древнем храме посреди долины горести свои и беды все толедцы изливают. И к святым стопам Христовым подошли идальго с девой, и она ему велела прикоснуться к пальцам божьим и спросила: «Ты клянешься, что меня возьмешь ты в жены, как вернешься из похода?» «Да, клянусь!» — ответил воин. Дни и месяцы проходят, пронеслось уж больше года, но Диего не приходит… Путь в Толедо не приводит из фламандского похода. Плачет бедная Инес, возвратиться молит тщетно, у распятья ждет чудес, где повеса из повес прикоснулся неприметно. В час закатного багрянца всё она приходит в храм и у бога просит там возвращения испанца,— пусть с войны вернется сам! Тщетно у духовника дева просит исцеленья, ведь разлука ей горька… Глохнут речи старика, от любви же нет спасенья! В золотистости картинной тихий час, приятный вид: меркнет небо над долиной, вьется Тахо лентой длинной, со стены Инес глядит. Увидала — вдалеке, в буром мареве тревоги иль в туманном молоке, парни, — и не налегке,— пыль взметают на дороге. Вот Инее спустилась с башни, взор ее насторожен; и, в смятенье невсегдашнем, мчится в платьице домашнем вдаль, к воротам Дель-Камброн. Там, надменней всех вдвойне, краше всех в проеме узком, всадник на лихом коне, на арабском скакуне, иноходце андалузском. «Дьего!» — крикнула Инес, в стремя впившись и рыдая; но повеса из повес молвил: «Я тебя не знаю! Кой тебя попутал бес?!» Услыхав такие речи, чувств и чести лишена, наземь рухнула она: не могла дождаться встречи, а теперь опять одна! Но в те времена в Толедо по монаршему веленью губернаторскую должность исправлял старик Дон Педро, справедливый и отважный, многоопытный правитель, сам Руис де Аларкон. Много лет сей добрый старец за отечество сражался, пусть рука как плеть повисла, сердце целое зато! В гулкой зале — стол судейский, за столом седые судьи, слева — адвокат и сыщик, справа — пристав с булавой. На ковре под балдахином, президентом трибунала, сам Дон Педро, сам правитель, сам Руис де Аларкон; слушает он терпеливо, как одышливый писака, скучный писарь-меланхолик апелляцью оглашает. В зале публика зевает, убаюканная чтеньем; судьи дремлют, уминая складки скатерти камчатой, и на солнце сушат акты писаря второй руки. Вдруг, в смятении великом, в залу женщина вбегает, горестна, простоволоса, очи красные от слез. Голосом, от стона хриплым, к справедливости взывает,— прямо в ноги к Дону Педро: «Справедливости, сеньор!» Обнимает ноги старца, молит выслушать. Зеваки в любопытстве возбужденном собираются вокруг. И учтиво ее поднял сам правитель королевский, сам Дон Педро, и промолвил, усмиряя праздный гомон: «Женщина, чего ты хочешь?» «Справедливости, сеньор!» «Но какой?» — «Большую ценность у меня украли!» — «Ценность? Но какую?» — «Очень просто: сердце бедное мое!» «Отдала его ты?» — «Просто одолжила!» — «И должник не вернул его?» — «Конечно!» «А свидетелей имеешь?» «Нет, увы, ни одного!» «Ну, а было ль обещанье?» «Было ль?! Господи! Конечно: уезжая из Толедо, клятву мне принес должник». «Кто же он?» — «Мартинес, Дьего», «Дворянин?» — «Всенепременно, и к тому же капитан». «Приведите капитана: дворянин, он сдержит слово, если клялся». Все затихло, только вскоре в коридоре стук сапог раздался. Шпоры забренчали в такт шагам. Тут привратник, вздернув полог, возвестил прегромогласно: «Это капитан Дон Дьего!» И вошел Диего в залу, и глаза его пылали вечной гордостью и гневом. «Вы ли капитан Дон Дьего?» — у него спросил Дон Педро. И, в спокойствии надменном, произнес Диего: «Я!» «Эта девушка знакома вам?» — «О да, почти три года, ежели не ошибаюсь, мы знакомы». — «Вы клялись взять сию девицу в жены?» «Нет!» — «Так, стало быть, клянетесь, что и вправду не клялись?» «Да, клянусь!» — «Ступайте с богом!» «Лжет!» — воскликнула Инес, плача от негодованья и стыда. — «Подумай, право, что твердишь ты?» — «Я твержу, что он лжет! Ведь он поклялся!» «А свидетелей имеешь?» «Нет, увы, ни одного!» «Капитан, ступайте с богом и простите нас за то, что мы, облыжно обвинив вас, усомнились в вашей чести». Повернулся тут Мартинес с грубым удовлетвореньем, а Инее повесе в спину закричала вдруг отважно: «Позовите вновь Диего, вновь его вы призовите,— вспомнила я, есть свидетель. есть свидетель у меня!» Капитан вернулся в залу; н опять уселся в кресло Дон Руне де Аларкон; и улегся в зале ропот, и, в сознанье прав своих, дочь де Варгаса сказала: «У меня свидетель есть, он правдив, и он разумен, и во всем и вечно прав». «Кто?» — «Да тот, кто издалека каждое словечко наше слышал, с высоты взирая!» «Значит, был свидетель этот на каком-нибудь балконе?» «Нет, он там был, где когда-то испустил свой дух в мученьях!» «Значит, мертв он?» — «Нет, он жив!» «Спятила ты, боже правый! Кто ж такой свидетель этот?» «То Христос из Де-ла-Веги, тот, пред чьим пресветлым ликом некогда Дон Дьего клялся». И, услышав имя божье, судьи встали, с удивленьем внемля в зале приутихшем апелляции такой. Изумление и ужас стыли в тишине глубокой, и глаза потупил Дьего от смущенья и стыда. Пошептался тут Дон Педро с судьями. Затем, поднявшись, произнес суровым тоном: «Что ж! Закон — для всех закон. Твой свидетель самый лучший, но лишь трибунал небесный может выслушать признанье от свидетеля такого. Сделаем, что сможем. Писарь, в час закатный у Христа, что находится в долине, отберешь ты показанья». Вот Христос из Де-ла-Веги на кресте своем высоком,— от земли до стоп пронзенных чуть поменее аршина. Подошел к нему судейский так, что нос его и брови оказалися примерно супротив святой груди. Справа от него — Дон Дьего, слева же — Инее де Варгас,— а поодаль встал правитель Дон Руис де Аларкон, за его ж спиною — судьи, стряпчие и альгвазилы. Прочитав не раз, а дважды жалобу Инее де Варгас, молвил писарь Иисусу громким голосом своим: «Иисусе, сын Марин, перед нами нынче утром выступил ты как свидетель жалобы Инес де Варгас. Ты клянешься ли, что вправду некогда у стоп твоих ей принес Диего клятву в жены взять ее, венчаться с ней, с де Варгас, по закону?» И, отстав от деревянной перекладины, на акты, на судейские решенья, на пергаменты — спокойно, в отрешенности легчайшей, вдруг легла ладонь худая, пожелтевшая, сухая; и, в безмерной вышине: «Да, клянусь!» — раздался внятный голос Богочеловека. И тогда прильнули взоры, отуманены испугом, к образу святому… Губы словно бы зашевелились, и рука еще дрожала, оторвавшись от распятья, избывая боль гвоздя. вернуться

147

Хениль — река в Андалусии, на берегу которой стоит Гранада.