Из поэтов времени Пушкина более всех отделился Языков. С появленьем первыхстихов его всем послышалась новая лира, разгул и буйство сил, удаль всякоговыраженья, свет молодого восторга и язык, который в такой силе, совершенстве истрогой подчиненности господину еще не являлся дотоле ни в ком. Имя Языковпришлось ему недаром. Владеет он языком, как араб диким конем своим, и еще какбы хвастается своею властью. Откуда ни начнет период, с головы ли, с хвоста, онвыведет его картинно, заключит и замкнет так, что остановишься пораженный. Все,что выражает силу молодости, не расслабленной, но могучей, полной будущего,стало вдруг предметом стихов его. Так и брызжет юношеская свежесть ото всего, кчему он ни прикоснется. Вот его купанье в реке:
Покровы прочь! Перед челомПротянем руки удалыеИ — бух!Блистательным дождемВзлетают брызги водяные.Какая сильная волна!Какая свежесть и прохлада!Как сладострастна, как нежнаМеня обнявшая наяда![218]Вот у него игра в свайку[219], которую онназвал прямо-русскою игрою. Юноши-молодцы стали в кружок:
Тяжкий гвоздь стойком и плотноБьет в кольцо — кольцо бренчит.Вешний вечер беззаботноИ невидимо летит.[220]Всё, что вызывает в юноше отвагу, — море, волны, буря, пиры и сдвинутыечаши, братский союз на дело, твердая как кремень вера в будущее, готовностьратовать за отчизну, — выражается у него с силой неестественной. Когдапоявились его стихи отдельной книгой[221],Пушкин сказал с досадой: «Зачем он назвал их: «Стихотворенья Языкова»! их быследовало назвать просто: «хмель»! Человек с обыкновенными силами ничего несделает подобного; тут потребно буйство сил». Живо помню восторг его в товремя, когда прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное вжурнале[222]. В первый раз увидел я тогдаслезы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал впослании к Овидию[223] «Суровый славянин, яслез не проливал, но понимаю их»). Я помню те строфы, которые произвели у негослезы: первая, где поэт, обращаясь к России, которую уже было призналибессильною и немощной, взывает так:
Чу! труба продребезжала!Русь! тебе надменный зов!Вспомяни ж, как ты встречалаВсе нашествия врагов!Созови от стран далекихТы своих богатырей,Со степей, с равнин широких,С рек великих, с гор высоких,От осьми твоих морей![224]И потом строфа, где описывается неслыханное самопожертвование, — предатьогню собственную столицу со всем, что ни есть в ней священного для всейземли:
Пламень в небо упирая,Лют пожар Москвы ревет.Златоглавая, святая,Ты ли гибнешь? Русь, вперед!Громче буря истребленья!Крепче смелый ей отпор!Это жертвенник спасенья,Это пламя очищенья,Это фениксов костер!У кого не брызнут слезы после таких строф? Стихи его точно разымчивый хмель;но в хмеле слышна сила высшая, заставляющая его подыматься кверху. У негостудентские пирушки не из бражничества и пьянства, но от радости, что есть мочьв руке и поприще впереди, что понесутся они, студенты,
На благородное служенье[225]Во славу чести и добра.Беда только, что хмель перешел меру и что сам поэт загулялся чересчур нарадости от своего будущего, как и многие из нас на Руси, и осталось дело тольков одном могучем порыве.
Всех глаза устремились на Языкова. Все ждали чего-то необыкновенного отнового поэта, от стихов которого пронеслась такая богатырская похвальбасовершить какое-то могучее дело. Но дела не дождались. Вышло еще несколькостихотворений, повторивших слабей то же самое; потом тяжелая болезнь посетилапоэта и отразилась на его духе. В последних стихах его уже не было ничего,шевелившего русскую душу. В них раздались скучанья среди немецких городов[226] безучастные записки разъездов, переченьоднообразно-страдальческого дня. Все это было мертво русскому духу. Неприметили даже необыкновенной отработки позднейших стихов его. Его язык, ещеболее окрепнувший, ему же послужил в улику: он был на тощих мыслях и бедномсодержании, что панцирь богатыря на хилом теле карлика. Стали говорить даже,что у Языкова нет вовсе мыслей, а одни пустозвонкие стихи, и что он даже и непоэт. Все пришло противу него в ропот. Отголоски этого ропота раздались нелепов журналах, но в основанье их была правда. Языков не сказал же, говоря опоэте, словами Пушкина.
Не для житейского волненья,Не для корысти, не для битв,Мы рождены для вдохновенья,Для звуков сладких и молитв.У него, напротив, вот что говорит поэт:
Когда тебе на подвиг все готово,В чем на земле небесный виден дар,Могучей мысли свет и жарИ огнедышащее слово —Иди ты в мир, да слышит он поэта.[227]Положим, это говорится об идеальном поэте; но идеал свой он взял из своей жеприроды. Если бы в нем самом уже не было начал тому, не мог бы и представить онсебе такого поэта. Нет, не силы его оставили, не бедность таланта и мыслейвиной пустоты содержанья последних стихов его, как самоуверенно возгласиликритики, и даже не болезнь (болезнь дается только к ускоренью дела, есличеловек проникнет смысл ее) — нет, другое его осилило: свет любви погаснул вдуше его — вот почему примеркнул и свет поэзии. Полюби потребное и нужное душес такою силою, как полюбил прежде хмель юности своей, — и вдруг подымутся твоимысли наравне со стихом, раздастся огнедышащее слово: изобразишь нам ту жепошлость болезненной жизни своей, но изобразишь так, что содрогнется человек отпроснувшихся железных сил своих и возблагодарит Бога за недуг, давший ему этопочувствовать. Не по стопам Пушкина надлежало Языкову обработывать и округлятьстих свой; не для элегий и антологических стихотворений, но для дифирамба игимна родился он, это услышали все. И уже скорей от Державина, чем от Пушкина,должен был он засветить светильник свой. Стих его только тогда и входит в душу,когда он весь в лирическом свету; предмет у него только тогда жив, когда он илидвижется, или звучит, или сияет, а не тогда, когда пребывает в покое. Уделыпоэтов не равны. Одному определено быть верным зеркалом и отголоском жизни — нато и дан ему многосторонний описательный талант. Другому поведено бытьпередовою, возбуждающею силою общества во всех его благородных и высшихдвижениях — и на то дан ему лирический талант. Не попадает талант .на своюдорогу, потому что не устремляет глаз высших на самого себя. Но Промысел лучшепечется о человеке. Бедой, злом и болезнью насильно приводит он его к тому, кчему он не пришел бы сам. Уже и в лире Языкова заметно стремленье к повороту насвою законную дорогу. От него услышали недавно стихотворенье «Землетрясенье»[228], которое, по мненью Жуковского, есть нашелучшее стихотворенье.
вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться