И только уже закончив эту речь, Добрыня решается «поучить» Алешу Поповича: берет его за «желты кудри, бьет о кирпичен пол», но и тут довольствуется лишь весьма снисходительною расправою благодаря заступничеству Ильи Муромца, который является миротворцем между обоими богатырями.

Алеша Попович (следовательно, происходящей из духовного сословия) опять–таки живая противоположность и Добрыне, и Илье Муромцу. Отличительною чертою его нравственного типа является непомерная — и часто даже излишняя и неуместная — смелость, молодечество, хвастовство своею удалью. При этом он неразборчив и в средствах, избираемых для достижения известной цели, и нередко прибегает к уловкам и даже к обману. «Не возьмет где силою, так возьмет хитростью», — говорит о нем Илья Муромец. В то же время Алеша и женолюбив, и не тверд в своем слове…

Не таков Поток Михайло Иванович, этот истый рыцарь «без страха и упрека». Полюбивши Марью Лебедь Белую, он женится на ней, и они полагают между собою такой завет: «когда один из них умрет, тогда и другому за ним живому в гроб лечь…» И Поток, верный данному слову, приказывает себя живого опустить в могилу жены, которая умирает раньше его…

Около этих избранных и важнейших богатырей — целая фаланга второстепенных и третьестепенных лиц, так или иначе примыкающих к этому циклу сказаний о богатырях киевских, группирующихся вокруг Владимира Красного Солнышка. Изо всех этих Василиев Казнеровичей, Чурил Пленковичей и Иванов Гостиных Сыновей выдвигаются в особенности две личности: Дюк Степанович и Соловей Будимирович. Один — богач–боярин, другой — заезжий гость из–за моря. Былины о них отличаются удивительным богатством и разнообразием красок и местами достигают замечательной образности и красоты в эпических подробностях и описаниях.

Дюка Степановича выхваляют былины за несметное богатство его и за красоту, о которой он очень заботится, прихорашиваясь и принаряжаясь во всякие дорогие ткани и ценные уборы. Богатству и казне Дюковой, по описанию былины, «нет ни счета, ни сметы». Попытался было Владимир–князь послать в дом к Дюку оценщиков, но оказалось, что у них на это описание не хватило ни чернил, ни перьев. На покупку одного этого материала придется продать и Киев и Чернигов… И настроенное на этот лад воображение певца былины дает нам такое восторженное описание вооружения Дюкова, что приведенный выше отзыв о его богатствах уже не представляется нам преувеличенным…

Сам–то Дюк на коне, как ясен сокол, Крепки доспехи на могучих плечах; Не много с Дюком живота пошло, Что куяк и панцирь чиста серебра, А кольчуга на нем красна золота, А куяку и панцирю цена лежит три тысячи, А кольчуга на нем красна золота, Цена сорок тысячей. …Еще с Дюком не много живота пошло: Пошел тугой лук разрывчатый, А цена тому луку три тысячи. Потому цена луку три тысячи: Полосы были серебряны, А рога красна золота, А и тетивочка была шелковая, А белого шелку шемаханского; И колчан пошел с ним каленых стрел, А в колчане было за триста стрел, Всякая стрела по десяти рублев. А и еще есть во колчане три стрелы, А и тем стрелам цены нет, Цены не было и несведомо; Потому тем стрелам цены не было: Колоты оне были из трость–дерева, Строганы те стрелки во Новгороде; Клеены они клеем осетра рыбы, Перены они перьицем сиза орла, А сиза орла, орла орловича, А того орла, птицы Камской, — Не той–то Камы, коя в Волгу пала, А той–то Камы за синим морем, — Своим устьем впала в сине море. …Летал орел над синим морем, А ронил он перьице во сине море… Покупала Дюкова матушка Перо во сто рублей, во тысячу. — Почему те три стрелки дороги? Потому они дороги, Что в ушах поставлено по тирону, По каменю, по дорогу самоцветному; …Как днем–то стрелочек не видети, А в ночи те стрелки, что свечи горят — Свечи теплются воску ярого: Потому они стрелки дороги.

С такою же любовью и эпической подробностью описываются златоверхие терема, построенные Соловьем Будимировичем в саду племянницы князя Владимира, Забавы Путятишны, за которую Соловей приехал свататься, и еще тот чудный, разукрашенный всякими прикрасами «Сокол» корабль, на котором богатый гость прибыл в Киев из–за моря, приведя с собою еще тридцать кораблей с товаром.

Из–за моря, моря синего, Из глухоморья зеленого, От славного города Леденца, От того–де царя, ведь заморского, Выбегали, выгребали тридцать кораблей, Тридцать кораблей — един корабль, Славного гостя, богатого, Молода Соловья, сына Будимировича. Хорошо корабли изукрашены; Один корабль получше всех: У того было «Сокола» у корабля, Вместо очей было вставлено По дорогу каменю, по яхонту, Вместо бровей было прибивано По черному соболю якутскому, И якутскому, ведь сибирскому; Вместо уса было воткнуто Два острые ножика булатные; Вместо ушей было воткнуто Два остра копья мурзамецкия; И два горностая повышены, Два горностая, два зимние; У того было «Сокола» корабля Вместо гривы прибивано Две лисицы бурнастыя; Вместо хвоста повышено Два медведя белыя заморския; Нос, корма по–туриному, Бока взведены по–звериному.

Из–за этой пестрой толпы богатырей и иноземных заезжих гостей, примкнувших к удалой дружине князя Владимира Киевского, из–за мощных плеч Ильи Муромца и Добрыни смотрят на нас, однако же, еще более крупные фигуры других богатырей, относящихся, очевидно, к иной, боле отдаленной, более первобытной эпохи, когда человеку, ничтожному силами и скудному средствами для борьбы со стихийными силами природы, приходилось безропотно перед ними склоняться и считать их неодолимыми.

К таким колоссальным типам богатырей принадлежат в наших былинах двое: Святогор–богатырь и Микула Селянинович. Первый из них представляется в былинах великаном и обладателем такой страшной силы, от которой ему самому тяжело, потому что его уже и земля на себе не держит:

Грузно [ему] от силушки, как от тяжелого бремени… —

так поется о нем в былинах.

В одном из сказаний о Святогоре мы видим, что он поражает своею громадностью даже самого Илью Муромца: «лежит на горе, и сам как гора». К людям, даже и одаренным такою сверхъестественною силою, какою обладает Илья Муромец, Святогор может относиться только с снисходительным пренебрежением.