Как стыдно одному ходить в кинотеатры без друга, без подруги, без жены, где так сеансы все коротковаты и так их ожидания длинны! Как стыдно —                       в нервной замкнутой войне с насмешливостью парочек в фойе жевать, краснея, в уголке пирожное, как будто что-то в этом есть порочное… Мы,          одиночества стесняясь,                                                     от тоски бросаемся в какие-то компании, и дружб никчемных обязательства кабальные преследуют до гробовой доски. Компании нелепо образуются — в одних все пьют да пьют,                                              не образумятся. В других все заняты лишь тряпками и девками, а в третьих —                     вроде спорами идейными, но приглядишься —                                   те же в них черты… Разнообразные формы суеты! То та,            то эта шумная компания… Из скольких я успел удрать —                                                   не счесть! Уже как будто в новом был капкане я, но вырвался,                         на нем оставив шерсть. Я вырвался!                         Ты впереди, пустынная свобода…                 А на черта ты нужна! Ты милая,                но ты же и постылая, как нелюбимая и верная жена. А ты, любимая?                         Как поживаешь ты? Избавилась ли ты от суеты? И чьи сейчас глаза твои раскосые и плечи твои белые роскошные? Ты думаешь, что я, наверно, мщу, что я сейчас в такси куда-то мчу, но если я и мчу,                              то где мне высадиться? Ведь все равно мне от тебя не высвободиться! Со мною женщины в себя уходят,                                                            чувствуя, что мне они сейчас такие чуждые. На их коленях головой лежу, но я не им —                          тебе принадлежу… А вот недавно был я у одной в невзрачном домике на улице Сенной. Пальто повесил я на жалкие рога. Под однобокой елкой                                   с лампочками тускленькими, посвечивая беленькими туфельками, сидела женщина,                            как девочка, строга. Мне было так легко разрешено приехать,                   что я был самоуверен и слишком упоенно современен — я не цветы привез ей,                                          а вино. Но оказалось все —                              куда сложней… Она молчала,                       и совсем сиротски две капельки прозрачных —                                            две сережки мерцали в мочках розовых у ней. И, как больная, глядя так невнятно, поднявши тело детское свое, сказала глухо:                         «Уходи…                                           Не надо… Я вижу —              ты не мой,                                  а ты — ее…» Меня любила девочка одна с повадками мальчишескими дикими, с летящей челкой                                  и глазами-льдинками, от страха                      и от нежности бледна. В Крыму мы были.                                 Ночью шла гроза, и девочка                     под молниею магнийной шептала мне:                         «Мой маленький!                                                  Мой маленький!» — ладонью закрывая мне глаза. Вокруг все было жутко                                        и торжественно, и гром,              и моря стон глухонемой, и вдруг она,                    полна прозренья женского, мне закричала:                            «Ты не мой!                                                Не мой!» Прощай, любимая!                                       Я твой                                                 угрюмо,                                                               верно, и одиночество —                               всех верностей верней. Пусть на губах моих не тает вечно прощальный снег от варежки твоей. Спасибо женщинам,                                   прекрасным и неверным, за то,             что это было все мгновенным, за то,           что их «прощай!» —                                       не «до свиданья!», за то,             что, в лживости так царственно горды, даруют нам блаженные страданья и одиночества прекрасные плоды.

Наверно, надо было бы остановиться на варежке. Но это был бы не совсем Евтушенко.

Это было бы ближе к сдержанному Межирову:

Одиночество гонит меня. Я стою, Елку в доме чужом наряжая, Но не радует радость чужая Одинокую душу мою.

Но это уже другая история.

БЛУЖДАЯ В ЭЛЕГИЧЕСКОМ ТУМАНЕ

1952 год. Типографский станок гонит поточную продукцию советского стихотворства. Среди прочего — «Разведчики грядущего» Евг. Евтушенко и «Коммунисты, вперед!» Александра Межирова. Потом Евтушенко открестится от этой книжки: мол, был молод, мало понимал. А в 1952-м он — ученик Межирова. «Первую книгу “Дорога далека” (1947) я, еще мальчишкой, почти всю знал наизусть».