Мамин киоск — особь статья, целый мир, он уже известен всей Москве, а после поэмы — всему миру. Там у нее сочетаются журналы «Америка» и «Здоровье» и есть возможность приобретения послезавтрашних газет. Из гущи земных — и даже приземленных — реалий, таких как дружба мамы с мясником, зеленщиком или молочником, — не должно бы вырастать абстракций планетарного масштаба, однако путь поэмы прихотлив, и от Рижского вокзала или русской избы (там деревенская старуха молилась на икону) не так уж далеко до Италии.

Но недавно                   в итальянском городке Перуджа, в совсем непохожей на избу муниципальной галерее я увидел особенного Христа, из которого будто бы вынули кости… Без малейшего намека на плоть или дух, Христос беспомощно,                                     вяло свисал, верней, свисала его оболочка, лишенная тела, с плеча усталого ученика, как будто боксерское полотенце или словно большая тряпичная кукла, из которой кукольник вынул руку…

На пересказывание сюжета провоцирует форма поэмы, очень близкая к прозе, но делать этого не стоит. Конечно же перуджинский Христос возникает не зря. Нейтронная бомба — это то самое оружие, в котором заключена «гуманнейшая» идея уничтожения людей при сохранении всего остального, в частности вещичек или произведений искусства. В начале восьмидесятых этот факт поразил воображение человечества. Было бы странно отсутствие евтушенковской реакции.

В таких обстоятельствах в сознании человека прокручивается вся его жизнь, у Евтушенко в поэме — история его семьи, детство, огромное пространство от Сибири до Белоруссии с выходом, естественным для него, — на весь земшар. Там будут и бирюзовая сережка, подсмотренная у Тарасова, и интернациональный парад женских ног, и подростковое граффити нейтронной бомбы с протестом «Остановите нейтронную бомбу и прочие бомбы!», и неожиданное одобрение потери роли Христа в фильме Пазолини: «И слова богу… / Сказать по правде, мне всегда казалось, что место Христа — / в избе», и групповой портрет американской эмигрантской тусовки с центральной фигурой миллионерского мажордома Эдика, и застарелая ревность к «диссидентам одежды» — стилягам, да и неодобрение диссидентства как такового. Вызов? Да, и он был принят. Эдик ответит, и другие не отмолчатся. Интереснее другое. Поэма — о матери. О материнстве. О женском начале, дающем жизнь, которая под угрозой. Белорусская бабка Ганна (по линии Зинаиды Ермолаевны, сестра ее отца), найденная автором в сельце Хомичи, — образ того же ряда, и тут уже недалеко до Богородицы. Давнишнее впечатление, полученное в Таормине, оборачивается иным видением.

Это летит не ангел                    над шоссе Перуджа — Ассизи: это летит,               облака загребая рукавами,                                               старенькая кожанка мамы с кусочком утреннего солнца                                          в дырке от мопровского значка, а на руках участников Марша мира                                            качается не деревянная богоматерь, а бабка Ганна из партизанского Полесья с мопровскими значками ожогов                                                       на высохшей желтой груди. Бабку Ганну несут                                   подростки с фабрики «Перуджина», где они,                   как скульпторы,                                           шлепают по глыбам теплого шоколада, и бабка Ганна их спрашивает:                                                      «А можете зробить петушков на палочке для усих моих унуков?» Бабку Ганну несут                              рабочие с фабрики «Понти», сотни раз обвившие шар земной                                                        золотыми нитями спагетти, а бабка Ганна им пальцем грозит:                                                        «У Хомичах наших я шо-то такой вермишели                                                не сустракала…» Бабку Ганну несут                               студенты университета Перуджи, изучающие Кафку,                                 структуру молекул                                                                 и кварки, а бабка Ганна знает не Кафку,                                                      а лишь огородную кадку и про кварки, наверно, думает,                                                    что это шкварки. Бабку Ганну несут                             и Толстой                                                 и Ганди, и превращается непротивление —                                                        в сопротивленье. Бабку Ганну несет Иисус                                            в пробитых гвоздями ладонях, и она его раны,                             шепча,                                        заговаривает по-полесски. Бабка Ганна покачивается                                                      над людьми                                                                          и веками в руках Эйнштейна                             и Нильса Бора и страшный атомный гриб                                                 не хочет класть                в свою ивовую корзину. А за бабкой Ганной                               ползут по планете ее белые,                   черные,                                 желтые и шоколадные внуки, и каждый сжимает в руках                                         картофелину земного шара, и бабке Ганне кажется,                                     что все они —                                                            Явтушенки. А у поворота шоссе Перуджа — Ассизи стоит газетный киоск                                       с Рижского вокзала, где мама продает                                  послезавтрашние газеты, в которых напечатано,                                          что отныне и навсегда                                                                           отменяется война.