Евтушенко, между прочим, отроком начинал свою трудовую деятельность с продажи из-под полы книг, на которые был ажиотажный спрос. Его поймала нечаянно на этом деле мама, проходя мимо по Кузнецкому.

Времена меняются:

Кузнецкий мост.                       За двухтомником хвост. Страшный нажим.                           Лезут, спешат.                                                     Наседают… А над толпой —                      командорской стопой: «Кончена жизнь.                             Тяжело дышать.                                                         Давит…»

У Евтушенко вышли два тома «Избранных произведений» в издательстве «Художественная литература» (переиздание в 1980 году). Трагедийная пушкинская аллюзия — строки из «Воспоминания о Пушкине», февраль 1975-го.

А возраст подпирает. Написан «Звон земли» — имеется в виду некий зов судьбы.

И не было меня — был только звон. Меня как воплощенье выбрал он. Но бросил — стал искать кого моложе.

Он уже поварчивает-поскрипывает («Некоторым начинающим»):

Удручающая деловитость брезжит                          в некоторых новичках.

А сам? Не был деловит? Еще как. Но тут дело другого рода:

Кто ты —               с Мастером                                    или с Воландом?

Булгаков своим романом пришелся ему по сердцу, прежде всего как изобретение, в пушкинском смысле: многоплановостью, интересно продуманной композицией, совмещением разных времен и стилистик, правдой о времени и выдумкой о великой любви, хотя Евтушенко не любит стадных увлечений, массовых любовей, его раздражает тот же Магомаев, да и Пугачева не героиня его романа. Соперники по эстраде? Может быть, и так.

С семьей — плохо. Пахнет полным распадом. Галя говорит: «Не называй меня любимой…»

Ты смотришь на меня,                                  как неживая, но я прошу, колени преклоня, уже любимой и не называя: «Мой старый друг, не покидай меня…» («Но прежде, чем…»)

Таков у него март-апрель. Это, увы, не самойловские восторги:

Была туманная луна, И были нежные березы… О март-апрель, какие слезы! Во сне какие имена!

А ведь Дезик — так Давид Самойлов называл себя сам и так называли его симпатичные ему люди — старше на 12 лет. Счастливчик Самойлов. Значит, дело не в возрасте. В чем-то другом. Что ж, ответим достойно, и есть кому посвятить: Джан Батлер. (Правда, при первой публикации всё напутали, переадресовав какому-то Д. Батлеру, и получилось что-то вроде Джону Батлеру.) Он уже бывает у нее в Сокольниках, в той каморке, где незадолго до их свиданий стоял допотопный драный диван, при выносе которого на помойку Джан познакомилась с некоторыми особенностями наших обычаев: сосед алкаш ей помог да и запросил магарыч. Она сперва не поняла, что это такое, но непонимание русской жизни длилось недолго, тем более что язык Пушкина и Толстого ей был ведом и явилась она в СССР туристкой, но выпала удача — стала сотрудничать с издательством «Прогресс» на предмет перевода русских книг на язык Туманного Альбиона. Знаменитого поэта она, разумеется, знала давно («Она гениально перевела мою повесть в стихах “Голубь в Сантьяго”» — это было позже), а когда он прочитал ей свое новое стихотворение — «Сережку ольховую», она вскрикнула от восторга, и он подарил его ей.

Уронит ли ветер                          в ладони сережку ольховую, начнет ли кукушка                            сквозь крик поездов куковать, задумаюсь вновь,                              и, как нанятый, жизнь истолковываю и вновь прихожу                          к невозможности истолковать. Себя низвести                           до пылиночки в звездной туманности, конечно, старо,                          но поддельных величий умней, и нет униженья                             в осознанной собственной малости — величие жизни                          печально осознанно в ней. Сережка ольховая,                             легкая, будто пуховая, но сдунешь ее —                           все окажется в мире не так, а, видимо, жизнь                          не такая уж вещь пустяковая, когда в ней ничто                             не похоже на просто пустяк. ………………………………… Яснеет душа,                    переменами неозлобимая. Друзей, не понявших                                и даже предавших, — прости. Прости и пойми,                          если даже разлюбит любимая, сережкой ольховой                                 с ладони ее отпусти. И пристани новой не верь,                                       если станет прилипчивой. Призванье твое —                               беспричальная дальняя даль. С шурупов сорвись,                            если станешь привычно привинченный, и снова отчаль                         и плыви по другую печаль. Пускай говорят:                    «Ну когда он и впрямь образумится!» А ты не волнуйся —                         всех сразу нельзя ублажить. Презренный резон:                       «Все уляжется, все образуется…» Когда образуется все —                                      то и незачем жить. И необъяснимое —                             это совсем не бессмыслица. Все переоценки                      нимало смущать не должны, — ведь жизни цена                          не понизится                                               и не повысится — она неизменна тому,                                 чему нету цены. С чего это я?                 Да с того, что одна бестолковая кукушка-болтушка                               мне долгую жизнь ворожит. С чего это я?                 Да с того, что сережка ольховая лежит на ладони и,                                   словно живая,                                                             дрожит…