Филип едва дождался, когда король уедет, и тотчас послал Оливера за Анной.

После отъезда вслед за королем отряда Майсгрейва крохотную хижину в лесу объяла тишина.

Была весна. В нежно-зеленых зарослях папоротника доцветали ландыши, поднялись и готовы были распуститься лесные колокольчики, поляны пестрели маргаритками. Кусты дрока словно покрылись огненными язычками. Ветер раскачивал звездочки нарциссов и диких лилий. В зарослях цветущего боярышника сновали кролики. В воздухе витал острый запах трав, дикой мяты, влажного мха. Порой из лесу долетал трубный зов оленя, и вблизи хижины, как порыв ветра, проносились пятнистые лани. У подножий дубов бороздили мягкую землю вепри и барсуки, раздавался лай лисиц, натужно гудели пчелы, и из чащи долетал грудной голос кукушки. По утрам роса на кустах сверкала, как бриллианты, мир казался первозданным Эдемским садом, и не верилось, что где-то идет война, что люди с упрямой жестокостью истребляют друг друга.

Когда Филип засыпал, Анна уходила в лес, садилась на ствол поваленного дерева и долго оставалась так, впитывая окружающую ее гармонию природы, дивясь тому, как долго она была лишена всего этого.

Для всех, кто знал Анну, она умерла. Это было странное чувство, ощущение начала новой жизни – довольно необычное и тревожное. Анна догадывалась, как вышло, что ее признали в неизвестной утопленнице. Эд Ланкастер лишился супруги, Кларенс тотчас превратился в самого состоятельного и влиятельного вельможу в Англии – наследника Невилей, Монтегю и Бьючемов[97]. Он готов был бы душу дьяволу заложить, лишь бы уверить всех, что труп в болоте – младшая сестра его супруги. А Дебора… Анна подозревала, что подруга попыталась таким образом отвести подозрения от Анны и позволить ей скрыться.

Когда Филип Майсгрейв поведал Анне о ее «смерти», она поняла, что все преграды разрушились. Оставался лишь Эдуард Ланкастер. Анна была его венчанной женой, а значит, принадлежала ему по закону, и Филип не мог, не преступив закона, соединиться с ней. У нее были все основания желать Эду смерти, но – таково уж было свойство ее натуры – она испытывала к нему только щемящую жалость. Поборов нерешительность, он все-таки явился в Англию и сделал это, догадывалась она, вопреки воле матери. Только сейчас она поняла, что всегда знала, что Эд Ланкастер любит ее, что он несчастен, и все, что он сделал с ней – результат отчаяния и неразделенного чувства… Что ж, теперь Ланкастеры здесь, и Филип говорит, что их силы достаточно велики, чтобы расквитаться с йоркистами. Но Анну все это уже не волновало. Ее отца нет в живых, и победят ли Ланкастеры, вынуждены ли будут уступить – ей нет до них дела. Она стремилась только к одному – уехать так далеко, как только возможно, туда, где они будут вдвоем с Филипом и где родится их ребенок.

Впервые Анна получила возможность сосредоточиться на своем состоянии. День ото дня она все полнее ощущала удивительную тихую радость. Она вслушивалась в то, что происходило с ней. Налилась и пополнела грудь, по утрам ее донимали головокружения, она чувствовала сонливость. Теперь ей уже не хотелось все время есть, как раньше. Наоборот, ее слегка мутило от запаха пищи. Старая Мэдж очень скоро заметила это и стала давать Анне отвар из лимонной мяты. Порой они болтали о том о сем, а когда Филип спал, Анна садилась рядом с женщиной, наблюдая, как та ощипывает курицу, латает сынишке штаны или доит корову. Анна уже знала, что окрестные жители считают жену угольщика колдуньей и сторонятся ее жилища. Однако иногда она замечала, как из-за кустов появляются закутанные до глаз фигуры, подзывают Мэдж и подолгу о чем-то шепчутся с ней.

– Они всегда щедры и уступчивы, когда им нужна моя помощь. Но их детям не велят играть с Лукасом. Клянусь благостным небом, они уже давно выдали бы меня настоятелю монастыря как ведьму, да, видно, страшатся, что некому станет им помогать в их бедах.

Старая Мэдж умела многое: она заговаривала кровь, сводила опухоли и нарывы, снимала боль наложением рук, умела заглянуть в будущее, знала приворотные зелья, снимала порчу и сглаз. Ее звали, когда роды шли тяжело, бежали к ней, когда заболевал ребенок. Но она была права – те, кому она помогала, давали ей денег, но, когда она появлялась в селении, мужчины гнали ее прочь, грозя спустить собак.

Как-то раз, когда Мэдж сбивала масло, а Анна с рассеянным видом следила за ее движениями, женщина вдруг остановилась и, вытерев руки о передник, сказала:

– Хочешь, я узнаю твою судьбу? Дай-ка руку.

Анна было встрепенулась, но затем отпрянула.

– Нет, нет! Не надо.

– Ты боишься? Думаешь, я и вправду ведьма?

Анна на миг задумалась, но затем отрицательно покачала головой.

– Нет, Мэдж. Я не думаю, что твой дар от дьявола. Но я не хочу. Наверное, я почти счастлива сейчас и мне не хочется думать о том, что меня ждет.

Да, она не чувствовала себя счастливой вполне. Покой, нарождавшееся чувство материнства, долгие беседы с выздоравливающим Филипом, их поцелуи – все это могло быть счастьем. Но свежая рана утраты еще нестерпимо ныла. Слишком мало времени прошло с той поры, как она потеряла отца. Она часто думала о нем, порой даже вела с ним беседы, пытаясь объяснить, почему поступает так, а не иначе. Она спорила с ним, как это бывало при его жизни. И внезапная мысль о том, что его больше нет, пронзала ее ноющей болью. Отец казался ей несокрушимым, вечным, надежным, и то, что его больше не было, не укладывалось в сознании. Анна старалась гнать от себя видение его мертвого, покрытого ранами тела, она помнила его улыбающимся, помнила молодым, помнила с уже посеребренными висками, помнила его пружинистую, как у пантеры, походку. Все это было мукой.

Однажды на закате, когда в лесу гремел птичий хор, она расплакалась, сидя у ложа Филипа. Он лежал тихо, и Анна решила, что он спит. Она сидела, глядя через отворенную дверь на меркнущий среди могучих стволов свет солнца, и изредка всхлипывала, как ребенок, вытирая щеки и нос тыльной стороной руки.

Филип смотрел на нее из-под полуприкрытых век. Анна была ранима, хрупка, одинока. Она изо всех сил старалась быть сильной, и Филип знал, что она будет недовольна, если обнаружит, что он наблюдает за ней. Он видел ее вздрагивающие плечи, нежный затылок под копной высоко заколотых волос. Принцесса Уэльская… Кто защитит ее в этой сваре Роз? И в этот момент он ясно понял, что не может отдать ее им. Какая разница, останется жив Эд Ланкастер или нет? Что с того, что по прихоти рождения ей предназначено жить иначе? Он вспомнил, как она рванулась к нему в «Леопарде», как боялась отпускать. «Мне плохо без тебя», – твердила она вновь и вновь, и он знал, что так и есть. Он понял это, когда стоял, смешавшись с толпой перед собором Святого Павла, чтобы взглянуть на нее. Нарядная, величавая и грациозная, она была великолепна, но оставалась печальной. Поистине, те, кто у власти, рождены не для счастья. Анна же хотела всего лишь быть счастливой. И он мог дать ей это.

Анна притихла, устремив взгляд на закатные лучи за приоткрытой дверью. В гуще кустов подал голос соловей.

– Анна, иди ко мне.

Он уложил ее рядом и, баюкая, прижал ее голову к своему плечу.

– Не думай больше ни о чем, моя дивная фея. И прости меня, я часто бывал неправ.

Она вздрогнула, сделала движение, чтобы подняться, но он удержал ее. И тогда Анна спросила:

– А что если одолеют Ланкастеры? Что если принц Уэльский вернется в Лондон и вновь станет наследником трона? Какое решение ты примешь тогда?

Она замерла в ожидании его ответа. Филип ответил так, как она ждала.

– Для них ты умерла. Теперь ты принадлежишь только мне, как и ребенок, который продолжит род Майсгрейвов. Я готов держать за это ответ перед Богом!

Люди Майсгрейва вернулись спустя месяц, когда Филип уже начал подниматься. Нога еще не вполне срослась, но угольщик сделал ему подобие костылей, и Филип тотчас решил отправиться к Кумиру. Он уже знал, что благодаря Кумиру Анна с Оливером нашли его на поле битвы среди трупов, и теперь непременно хотел повидать любимца.

97

Женой Уорвика и матерью Изабеллы и Анны Невиль была наследница богатого рода Бьючемов.