Кого имеешь ты супруга?

Волшебный лишь призрак,

Который делает позорнейшим твой брак

И ужасает всех сокрытым вероломством.

Кого впоследок ты должна иметь потомством?

Чудовищ, аспидов иль змей каких-нибудь.

Но если тако мне предписано судьбами,

Скорее меч вонжу в мою несчастну грудь.

Любезные сестры! навек прощаюсь с вами.

Скажите всем родным подобными словами,

Что знали от меня, что видели вы сами;

Скажите, что я здесь обманута была;

Что я стыжуся жить… скажите – умерла!»

Сестры, как бы уже за злобу казней ждали,

Советами тогда царевне представляли,

Что красных дней ее безвременный конец

От наглой хищности вселенну не избавит,

А после, может быть, толь лютых зол творец

И всех ее родных пожрет или удавит;

И что, вооружась на жизнь свою, она

Должна пред смертью сей, как честная жена.

В удобный сонный час убить бы колдуна.

Но сей поступок был для Душеньки опасен,

Противен и ужасен:

Чуждалася она злодейственных смертей,

И жалость завсегда господствовала в ней;

И, может быть, любовь, какой она стыдилась,

Еще в груди ее таилась.

Убийственный совет царевна получа,

Представила в словах мятущихся и косных,

Что в доме не было меча,

Ниже каких-нибудь орудий смертоносных;

И как убить в ночи пустую только тень.

Котора исчезает в день?

И где достать к сему наряду

С огнем фонарь или лампаду?

В сии печальны дни

Зефиры с вечера гасили все огни.

Сестры решительно и смело отвечали

На Душенькину речь,

Что тотчас принесут надежный самый меч,

И вместе принести лампаду обещали.

Приметить было льзя из слов ее печальных:

Смущенна Душенька тогда без мыслей дальных

Желала только знать, каков ее супруг,

И, взоры обращая к саду,

Идущих сестр своих просила много раз

Не позабыть лампаду.

Уже зефирам дан приказ

Нести сих сестр к земному шару,

Они, летя из мира в мир,

Мешают с воздухом эфир

И с бурею, дождем и громом

Являются пред неким домом:

То был Кащеев арсенал,

Где с самых древних лет держался

Волшебный меч или кинжал,

Которым Геркулес сражался,

Когда чудовищ поражал.

Сей меч единым сильным махом

У Гидры девять глав отсек;

Сей меч хранился там под страхом

И в сказках назван Самосек.

Он в крепких был стенах закладен,

Но куплен ли, иль просто взят,

Иль был оттоль тогда украден,

Писатели о том молчат;

Известно только ныне в свете

Что точно он блистал в полете;

Что две царевны, от земли

Приняв воздушные дороги,

Сей меч в Амуровы чертоги

Тогда с лампадой унесли,

И скоро с Душенькой простились,

И скоро в путь домой пустились.

О, если б ведала несчастна царска дочь,

Колико вредны ей сей меч, сия лампада!

Амуры ей могли ль советами помочь?

Она бежала их присутствия и взгляда

И в мыслях будущу имела только ночь.

Светило дневное уже склонилось к лесу,

Над домом черную простерла ночь завесу,

И купно с темнотой

Ввела царевнина супруга к ней в покой,

В котором крылося несчастно непокорство.

И если повести не лгут,

Прекрасна Душенька употребила тут

И разум, и проворство,

И хитрость, и притворство,

Какие свойственны женам,

Когда они, дела имея по ночам,

Скорее как-нибудь покой дают мужьям.

Но хитрости ль ее в то время успевали,

Иль сам клонился к сну грызением печали, –

Он мало говорил, вздохнул,

Зевнул,

Заснул.

Тогда царевна осторожно

Встает толь тихо, как возможно,

И низу, по тропе златой,

Едва касаяся пятой,

Выходит в некакий покой,

Где многие от глаз преграды

Скрывали меч и свет лампады.

Потом с лампадою в руках

Идет назад, на всякий страх,

И с вображением печальным

Скрывает меч под платьем спальным;

Идет и медлит на пути,

И ускоряет вдруг ступени,

И собственной боится тени,

Бояся змея там найти.

Меж тем в чертог супружний входит,

Но кто представился ей там?

То был… но кто?.. Амур был сам;

Сей бог, властитель всей натуры,

Кому покорны все амуры.

Он в крепком сне, почти нагой,

Лежал, раскинувшись в постеле,

Покрыт тончайшей пеленой,

Котора сдвинулась долой

И частью лишь была на теле.

Склонив лицо ко стороне,

Простерши руки обоюду,

Казалось, будто бы во сне

Он Душеньку искал повсюду.

Румянец розы на щеках,

Рассыпанный поверх лилеи,

И белы кудри в трех рядах,

Вьючись вокруг белейшей шеи,

И склад, и нежность всех частей,

Иль кои крылися от виду,

Могли унизить Адонида,

За коим некогда, влюблясь,

Сама Венера, в дождь и в грязь,

Бежала в дикие пустыни,

Сложив величество богини.

Таков открылся бог Амур,

Таков, иль был тому подобен,

Прекрасен, бел и белокур,

Хорош, пригож, к любви способен,

Но в мыслях вольных без препятств,

За сими краткими чертами

Читатели представят сами,

Каков явился бог приятств

И царь над всеми красотами.

Увидя Душенька прекрасно божество

Наместо аспида, которого боялась,

Видение сие почла за колдовство,

Иль сон, или призрак, и долго изумлялась;

И видя наконец, что каждый видеть мог,

Что был супруг ее прекрасный самый бог,

Едва не кинула лампады и кинжала,

И, позабыв тогда свою приличну стать,

Едва не бросилась супруга обнимать,

Как будто б никогда его не обнимала.

Но удовольствием жадающих очей

Остановлялась тут стремительность любовна;

И Душенька тогда, недвижна и бессловна,

Считала ночь сию приятней всех ночей.

Она не раз себя в сем диве обвиняла,

Смотря со всех сторон, что только зреть могла,

Почто к нему давно с лампадой не пришла,

Почто его красот заране не видала;

Почто о боге сем в незнании была

И дерзостно его за змея почитала.

Впоследок царска дочь,

В сию приятну ночь

Дая свободу взгляду,

Приближилась, потом приближила лампаду,

Потом, нечаянной бедой,

При сем движении, и робком и несмелом,

Держа огонь над самым телом,

Трепещущей рукой

Небрежно над бедром лампаду наклонила

И, масла часть пролив оттоль,

Ожогою бедра Амура разбудила.

Почувствуя жестоку боль,

Он вдруг вздрогнул, вскричал, проснулся

И, боль свою забыв, от света ужаснулся;

Увидел Душеньку, увидел также меч,