– И что теперь?

– Ты о чем, Дора?

– Я о том, что ты осталась без куска хлеба. Надо же было так глупо всё закончить! Как обычно, – это была её оценка произошедших в моей жизни событий.

Признаться, я и не ждала от Доры ничего другого. Но это было лучше карамельного сочувствия хозяйки кондитерской.

– На хлеб кое-что даже осталось. Дело не в этом. Я больше не могу рисовать. Ничего. Я пробовала. Такое ощущение, что мою руку при виде карандаша начинает сводить судорогой.

– Сходи к врачу, – повела нарисованной бровью Дора, мешая сахар в чашке.

– Думаешь, это что-то, что лечится?

– Не думаю. Но сходи. А вдруг это последствия травмы так запоздало начали проявлять себя?

Пусть ироничная, но забота в голосе Доры тоже была чем-то новым. Мне захотелось чмокнуть её в висок, как ребенка. Но я просто улыбнулась, и Дора истолковала это по-своему – как знак, что можно приступать к монологу:

– Маш, слушай. Ну как же так? Что ты за человек… Для чего вот ты вообще нужна?! Испортила мне весь триумф своей идиотской свадьбой! Чуть было не отлетела на небеса по глупости. Потом, понимаешь, спала как сурок три месяца. Ухаживай за тобой, переживай. И вдруг так лихо закрутила такие дела! Шутя! Да об этом полгорода мечтает: успех, деньги, благодарность. И – всё насмарку. И никакого противодействия с твоей стороны. Опять тупое смирение: «Да, так получилось». Кстати, ты вообще выяснила, кто этот урод, написавший статью? Попыталась хотя бы? Ага, как же! Ты даже о нем не думала, забыла об этом на следующий же день!

– Ничего подобного. Я думала. Правда, узнать не пыталась. И… Мы с ним должны встретиться.

– Что?! – Дора открыла рот, на лице ее промелькнуло уважение, стертое любопытством. – А кто это? Когда встречаетесь? Рассказывай!

Я рассказала Доре о записи Правдолюба на форуме. И о том, что уже вторую неделю он не подаёт о себе известий.

– Ну, так делов-то. По ай-пи вычислим, давай? Вот придёт Дробот, я ему…

– Дора, вычислим, а дальше? Мне нужна встреча с этим человеком, понимаешь? Ты сама читала эту статью?

– Ну-у… да! – по забегавшим глазам Доры, я поняла, что о статье она слышала лишь краем уха.

– Она написана так, будто этот человек был со мной в тот день. Будто он меня давно и хорошо знает. Но цель-то статьи шита белыми нитками: потопить моё дело. Задушить в зародыше. Настроить всех против нас. Кто он? Я должна знать этого человека, но на ум никто не приходит.

– Не я. И не Дробот. Ты, надеюсь, нас не подозреваешь? – Дора прищурилась.

Я засмеялась:

– С ума сошла?!

Кирюша в спальне проснулся и заплакал. Мы побежали к нему. Он лежал поверх сбившегося одеяла и, не переставая хныкать, сердито разглядывал меня серыми глазами.

– Ага, бросили, забыли… – Дора схватила сына на руки и передала мне. – Так, мне нужно достать памперс. Подержи!

Я взяла на руки Кирюшу, он пах мылом и солёными ирисками. Внимательно осмотрев моё ухо, вдруг вцепился мне в волосы. Больно!

Я едва уговорила Дору не говорить Дроботу о Правдолюбе, чтобы он не развил абсурдную деятельность, грозящую все испортить. Она обещала, но я знала, что она обязательно поделится новостью, как только выпроводит меня.

Дома, в почте, меня ждали два письма. Первое – от мамы, с прикрепленными фотографиями. Мама, освоившая интернет, писала редко, и на мои письма-вопросы, которыми я регулярно засыпала её, отвечала скупо, раз в несколько месяцев. Обычно я щелкала на значок письма и машинально пробегала глазами ответ, привычно скользя по строчкам. Но сегодня разволновалась, как если бы мама с Томом (это имя моего приемного брата) вдруг вошли в комнату.

«Доченька, у нас всё хорошо. Только очень жарко. Ездили купаться на океан. Томми отлично плавает, он взял в колледже первый приз на соревнованиях. Очень скучаю по тебе. Вчера весь день смотрела твои детские фотографии. Сердце разболелась, думала, как ты там одна? А это наши снимки. Вот такие мы сейчас. Как бы хорошо было, если бы ты к нам приехала. Подумай, доченька, сможешь ли выбраться? Напиши мне. Целуем и обнимаем тебя, я и твой брат.»

На фото подтянутая и улыбающаяся мама в цветном купальнике обнимала высокого юношу с мокрой прической-ежиком. Брат щурился и держал мамину руку, лежащую у него на плече. Мама выглядела бодрой, только волосы стали совсем седыми. Захотелось сразу же написать ответ.

Но сначала нужно прочесть второе письмо.

Какой-то неизвестный адрес из букв и цифр, письмо без темы. Кликаю мышкой, читаю:

Здравствуйте, Маша! Вы ведь ждали, не так ли? Наша встреча может состояться завтра, в 17:00. Место, где мы сможем поговорить, вам хорошо известно. Кафе «Беседка» на набережной. Да-да, на том самом месте, точнее, в пяти метрах от него, есть небольшое кафе. Там всегда людно, но я забронирую столик. Как вы меня узнаете? По газете со знакомым вам заголовком статьи. До завтра.

Cейчас там кафе? Я и не знала.

Закрываю второе письмо. Предстоящая встреча уже не кажется такой важной. Нужно ответить маме.

Я написала маме ответ, длинный, сумбурный, со всеми событиями последних лет. И всё же кое о чём умолчала: о потере «дара», о статье, о шумихе в городе. Я писала о том, как я скучаю по ним с братом, которого видела только на фото, и о том, что бы я сделала, если бы мы встретились. Подобно маме, я всегда была скупа на слова. Когда чувства переполняли меня, я могла выдавить лишь пару банальных фраз, стараясь быстро перевести тему или замолчать. Но сейчас во мне словно повернули ключ, и в дверь, открывшуюся со скрежетом, полетели слова, глупые птицы, выпущенные на свободу. Закончив писать, я испугалась: поймет ли мама мою исповедь? Не слишком ли это напугает и расстроит её? Но не отправить письмо я не могла.

Встреча с подругой, письма, которых я ждала… Кто-то потянул за ниточку, и клубок, выпрыгнув из рук, покатился. И мне больше не хотелось впадать в спячку или забываться в водовороте белых платьев и счастливых лиц. Я, словно в зрительном зале, ждала продолжения. На этот раз – своей собственной истории.

«Что ты за человек… Для чего вот ты вообще нужна?!»

Смешная Дора! Она всегда говорила, что думает. В отличие от меня.

И правда, теперь я даже не знала, кем я себя чувствую. Возлюбленной писателя давно нет. Как и невесты перспективного топ-менеджера. Свадебная фея лишилась волшебной палочки и растаяла, как первый снег в тот самый злополучный день. Но мне не было жаль всего этого. Я словно скинула с себя груду ненужной в такую жару одежды, вновь ощутив кожей тепло. Несмотря на вечер, на улице всё еще парило, и я перебралась из маленькой комнаты в зал, окна которого выходили во двор. Оттуда доносились смех подростков и звуки гитары. Они пытались играть какую-то песню, я выхватила знакомые слова:

… думают люди в Ленинграде и Риме, что смерть это то что бывает с другими что жизнь так и будет крутить и крутить колесо…

Я достала из вороха дисков в столе тот, который частенько слушала раньше. Сунула диск в плеер и в наушниках зазвучало продолжение: «… слышишь на кухне замерли стрелки часов…».

Под музыку в плеере я заснула на диване. Проснулась оттого, что замерзла. Было так тихо, что я не сразу поняла, где я. И лишь знакомый с детства стук колес поезда, доносящийся с вокзала, напомнил мне, что я дома.

7

Июль выдался невыносимо жарким.

Глядя, как столбик термометра в тени подполз к отметке «31» (и это в одиннадцать-то утра! ), я раздумывала, как мне одеться.

Как и все рыжеволосые, я родилась с тонкой белой кожей. Жару я переносила плохо. После получасового пребывания на солнце моя кожа становилась свекольного цвета, и ее жгло так, словно меня ошпарили кипятком. Ни у кого в нашей семье кожа не была такой чувствительной. Мама, дружившая со всеми видами спорта, легко загорала дочерна. Темноволосая бабушка имела гладкую смуглую кожу. Правда, дед был блондин, но он любил солнце и загорал до красно-коричневой задубелости.