Беда в доме В эту ночь перед бедой плохо спалось Ване с Машей. Из простых цветастых чашек в этом доме пили счастье с чаем, с чистою водой. Завсегдатай-счастье мигом прекращало спор и плач, порелистывалось книгой, перекидывалось в мяч. Даже старый стул треногий в радость был — хоть песню пой! Потому с такой тревогой я веду рассказик свой. Не смотри, товарищ, мимо, а понять меня сумей, — может, это ты с любимой, может, это я с моей. Пар кипит, гудок шипит. В семь часов пора к заводу. Захотелось Маше пить, зачерпнула кружкой воду… Горло жженьем припеклось, белый свет пятном покрылся, под ведром мелькнуло рыльце, покачнулась Маша вкось… Горло болью пробуравлено, сердце падает, стуча… — Ваня, Ваня, я отравлена, позови скорей врача!.. Он хватает свою куртку, свою кепку с косяка, вдруг махоркою окурка поперхнулся и зака… и закашлялся, закашлялся, чуть-чуть горло не порвав. На платочке пены кашица, рот кораллово-кровав… — Что с тобой? — А что с тобой? — Все пройдет само собой!.. — Ванин кашель слышит Маша. Это так похоже на… А на что — подумать страшно! Помощь скорая нужна. — Ты в жару! — А ты в поту! — — Я за доктором пойду… Или… вместе мы поедем на автобусе… к врачу… Тошно… страшно… Я хочу посмотреть энциклопедию, ту, которая на «Чу»… Здесь на полке книжек много — Маяковский, Пушкин, Гоголь… Рядом синие тома. Том девятый я открою, посмотрю сейчас сама… Чудь, Чугун, Чунцин, Чума… Признак: хрип и кашель с кровью, колотье, упадок сил… Ваня руки опустил, опустилось сердце Маши, позабыла боль и яд, и молчат они, стоят, будто задремавши… Если мы к врачу поедем, то чума за нами следом тоже выйдет из ворот, и чума в трамвай войдет, и чума шмыгнет в больницу, и начнет в чуме валиться смертью меченный народ. Но, чтоб смерть не перелезла вслед за нами в каждый дом, мы чуму ключом железным в нашей комнате запрем. Запирай покрепче дверь, хорошо замок проверь!.. И идет к окошку Маша, где в серебряном саду ель растет и пальма машет в ледяную высоту. Прижимает к пальме палец, по стеклу проводит вскользь, чтобы пальмы расступались, чтобы таяли насквозь. И рукою ледяною Маша на стекле седом пишет: «Здесь больны чумою, не входите в этот дом!» Пишет буквами навыворот, чтобы с улицы прочли. У закрытых на замки ворот люди разные прошли. Прочитали, — кто в райком, кто на санках, кто пешком, кто — крепясь не разрыдаться, кто без шапки, не дыша, кто в больницу, кто в редакцию, кто бегом в военный штаб… Ванин лоб на наковальне — лихорадкою нагрет. В лоб чума вбивает Ване добела горящий бред. Будто он — красноармеец, он у Гитлера в плену… В небесах кровавый месяц. Все похоже на войну. Бой идет, а Ваня ранен, штыковой в груди прокол… Стол допроса. Протокол. Фюрер спрашивает Ваню, лезут усики на рот: — Ты в какую входишь роту? Сколько войск пришло на франт? В общем, много ли народу? — Знать хотите, кто да что? Сколько нас? Народов сто! Лишь Октябрь взовьется в Польше — на народ на польский больше! Дальше — верные слова — станет с Тельманом сто два. — Не шутить в штабной квартире, отвечать: два-три-четыре! — Злобен фюрера оскал, сапогом ударил об пол: — В ногти колышки! Да шомпол! Где стоят твои войска? — Наши части, — кроме шуток, серп и молот на звезде, — стоят в двух шагах от Всюду, в трех минутах от Везде! Наши части — наше счастье от несчастья отстоят, а сегодня — наши части под Германией стоят. Снова жгут его бациллы, подбавляют в лоб огня… Вдруг очнулся он в бессилье, видит: Маша у окна. Как прозрачно надпись тает, буквы влажные растут; лед на них не нарастает, хлопья к ним не пристают. Этих слов никто не смоет! Мы стоим перед окном, видим: «Здесь больны чумою, не входите в этот дом!..» Через три минуты рупор черным басовым раструбом загудел во все дома, в дрожь приемника мембрана: — Чарльз, Устинья, Марья, Анна. Точка. В городе чума.