Отношение к погоде

Солнце шло по небосводу, синеву разглаживая. Мы сказали про погоду: — Так себе… Неважная… — Ни дымка в небесном зале, обыщи все небо хоть! Огорчившись, мы сказали: — Что ни день, то непогодь! — Но когда подуло вроде холодком над улицею, мы сказали о погоде: — Ничего, разгуливается! — А когда пошли в три яруса облака, ворочаясь, мы, как дети, рассмеялися: — Наконец хорошая! — Дождь ударил по растеньям яростно и рьяно, дождь понесся с превышеньем дождевого плана. И, промокшая, без зонтика, под навесом входа говорила чья-то тетенька: — Хороша погода! — А хлеба вбирали капли, думая: «Молчать ли нам?» И такой отрадой пахли — просто замечательно! И во всем Союзе не было взгляда недовольного, когда взрезывала небо магнийная молния. Люди в южном санатории под дождем на пляже грома порции повторные требовали даже! Ветерки пришли и сдунули все пушинки в небе, стало ясно: все мы думали о стране и хлебе.

«Иностранец»

Знаете, где станция «Площадь Революции»? Там вот иностранца я увидал на улице. Не из тех, которые ради интереса шлются к нам конторами кругосветных рейсов. Не из тех, что, пользуясь биржевым затишьем, ищут вплоть до полюса, где поэкзотичней. Мой шагал в дубленой шубе из овчины, а глаза влюбленные, и не без причины! Смуглотой румянятся скулы южной крови. Был мой «иностранец» — черно — угле — бровый! Он идет, приглядывается к людям на панели, видит, как прокладываются под землей туннели, видит, как без долларной ростовщицкой лепты обгоняем — здорово! — сроки пятилетки. И горят глаза его, потому что чувствует: это все хозяева по снегу похрустывают; это те, что призваны первые на свете солнце коммунизма встретить на рассвете! Все тебе тут новое, книги не налгали, и лицо взволнованное у тебя, болгарин! По глазам угадываю мысль большую эту: хочешь ты Болгарию повести к расцвету! Будущность могучую родине подаришь! По такому случаю руку дай, товарищ!

Сто советских

Стадион в Кортина д'Ампеццо. Тут нам общей песней не распеться. Под навесом неба лиловатым — тут простого люда маловато. Сотни флагов плещутся на мачтах, лампионы бьют в каток для матча, и уселись, в замше, в выдре, в лире, те, что горести не знали в мире. А по льду, что жидкой сталью налит, телом всем наскальзывая на лед красные и желтые несутся, и тогда полы трибун трясутся, и тогда, глазея и зверея, как на галереях Колизея, стадион ревет, как в бурю берег, вскакивает, машет: «Браво, швериг!» Но недолго длится это «браво»: в хор вступают на трибуне справа. Это мы, туристы, сто советских, мы дружнее избранных и светских. А за нами — стадион «Динамо», миллион болельщиков за нами, все, кто влазит на столбы и крыши, все, кто ищет, где видней, где выше, Гоним шайбу взглядами к воротам, и очки встают на досках счета! А за нами, в толпы вырастая, смотрит стоя публика простая и стучит в ладони: «Руссо! Браво!» — вместе с нами на трибуне справа.

Помню…

Помню дни, помню дни дорогие, помню молодость металлургии. Помню первый чугун со счастливым африкански-графитным отливом… Помню искренность радости, помню искры строк о построенной домне, красоту ее помню и смелость, и другой красоты не хотелось — только кокса в разгаре и плеска змей проката и яркого блеска длинных рельс, по которым поедем в коммунизм, к нашей полной победе. Я дивлюсь стародавнему снимку, той исчезнувшей жизни в обнимку, тем ночевкам на стульях райкомов, тем девчонкам, еще незнакомым, и любви — это ж было любовью, смехом губ, удивленною бровью, тем желанным на стройку повесткам, первой гордости — нашим, советским! Помню первый объезженный «газик», разукрашенный красным, как праздник. Были мы посчастливее Форда — краску свежую гладили гордо, руль вертели и хлопали дверцей с замиранием в радостном сердце, и пешком, гололедицей скользкой, шли глазастой толпой комсомольской… Помню дни, — никогда не забыть отзвеневшие в дальних событьях, но вернуться готовые завтра, так как это не сказка, а правда. Пусть вернутся, начнутся скорее, никогда, никогда не старея!