Тяжкий труд

Перевод Шаши Мартыновой

Ребятки, я сыт по горло вашей брехней. Хотите знать про тяжкий труд — так слушайте: Я лес валил поперечной пилой; творила таскал; На сортировке хлысты ворочал; булыги крошил на щебень; Нагородил сто миль штакетника; Чокеровал долготье за комель в таких местах, Что ползком с горки — большое везение. Лесные пожары тушил; мешками с песком латал дамбы; Сено метал, покуда язык под ноги не вывалится; И столько кряжей распустил на доски, Что стер к чертям головку от кувалды И рукавицы из лосиной шкуры. Так что, ребятки, запишите как отче наш, говорю вам: Нет на этом свете тяжелей труда, Чем могилы копать для любимых.

Вот оно

Перевод Шаши Мартыновой

Они сделают все, Чего ты Не можешь Пресечь. А ты — все, Что осилишь И сможешь жить С самим собой.

Знай край

Перевод Шаши Мартыновой

С тебя хватит, Когда не можешь вспомнить, Сколько уже принял, И тебе было б начхать, Если б мог.

Отпускные

Перевод Максима Немцова

Вернувшись из ежегодного двухнедельного отпуска             в Петалуме, Как я замечаю, Вилли медленней управляется с лопатой, Когда мы вкапываем стойку ворот на южном краю             Храмовой равнины. Подначиваю его: «Что такое, Вилли, забыл В большом городе, как рулить ирландским             канавокопателем?» И хотя в ответ он рявкает: «Бля, да я сточил Больше лопат до того, как у меня волосня на жопе пробилась, Чем тебе за всю жизнь перепадет», — Для Вилли такой ответ слишком уж вял, Да и шевелится он весь как-то болезненно. «Немощь одолела?» — спрашиваю я. «Чутка», — признает он. Трамбует еще немного камней вокруг стойки, Потом опирается на рукоять лопаты, как рабочий             из «Калтранса» И глядит через равнину на бурые летние горы. «Знаешь, — качает он головой, — Это ж надо совсем спятить, чтоб в города наезжать. Первые девять дней отпуска я вискарь глушил, Потом минут пять из меня ногами срань выбивали Какие-то мексиканские батраки, я их Разозлил в баре на Саут-стрит. Потом почти всю ночь просидел в трезвяке, кровью ссал, После чего меня перекантовали в Окружную больницу, И там я провел остаток отпуска. Ушло, прикидываю, $500 на виски, штука на штрафы И еще $4700 на эти блядские больничные счета. Мексы-то, наверно, оттоптались на мне так,             что дурь повышибли, Но я-то и сам не дурак. Во, гляди — В отпуск буду ходить по двадцать минут зараз, Прям тут, в горах, Вот как теперь».

Безыскусные наставленья и панибратские советы юношам

Перевод Шаши Мартыновой

Не ешь сбитое на трассе животное, которое можно закинуть в багажник.

Перед патрульными на трассе жопу не заголяй.

Большие ставки при малых деньгах — обычно к проигрышу.

Не путай благую весть с церковью.

Никогда не сдавай семью или друзей.

Не живи там, где не можешь поссать с крыльца.

Не все простое — легко.

Не разевай крокодилью пасть на то, что твоя хамелеонья задница не осилит высрать.

Не хочешь ее — не свисти ей вслед.

Не влезай меж двух собак, когда те месят пыль.

Картошку любой дурак сварит, а вот подливу к ней — только повар.

Если бос — разуй глаза.

При параноиках не бормочи.

Никогда не спи с женщиной, которая делает тебе одолжение.

Получил от задиры — подставь другую щеку. Даст еще раз — пристрели сволочь.

Удержать всегда вдвое труднее, чем добыть.

Никогда не катайся по деревне на 100 милях в час с пьяной голой дочуркой шерифа на коленях.

Не тягай в гору.

Если тебе все ясно, значит, ты не понимаешь, что к чему.

Любовь всегда жестче, чем кажется.

Убийство

Перевод Шаши Мартыновой

Всего два Оправдания Убийству живой твари: Если намерен съесть ее Или она собралась — тебя.

Смерть и умирание

Перевод Шаши Мартыновой

Нихера не важно Когда, где Или как Умрешь. Важно одно: Не прими это на свой счет.

Новые стихотворения и миниатюры

Банкир

Перевод Шаши Мартыновой

Улыбка у него — как холодный стульчак. Он жмет мне руку так, будто нашел ее в бочаге, дохлую две недели как. Говорю ему, что мне нужны деньги. Куча денег. Хочу купить новый «ламборгини», нагрузить его абсентом и опием и свалить с этих промозглых сопок на пару лет в Париж. Пытаюсь объяснить, что мое художественное развитие достигло точки, в которой мне требуется протяженное всестороннее самокопание. Банкир потрошит мой бумажник. Осматривает мне рот. Хмыкает на предложение 20 мильтоновских сонетов как гарантию займа. Вот уж он потрясает головой, устоями моего доверия и рукой на прощанье. «Постойте, — молю я, — моих долгов и грез не покрыть из текущих доходов». «Извините, — бурчит он в ответ, — ничем не могу помочь», — и скрепляет степлером какие-то бумажки так, что, кажется, пришпилил бы мой язык к муравейнику. Таращусь на него ошарашенно. И под праведной едкостью моего взгляда банкир начинает менять форму. Сначала становится тарелкой остывшей                картофельной соломки, пропитанной картерным маслом. Потом — черной кляксой на странице Книги Бытия. И наконец — жуком-навозником, катящим шарики дерьма по столу, что больше моей кухни. Но даже наблюдая эти мерзкие превращения, я все время вижу его обрюзгшее лицо, зеленую рыхлую кожу, блестящую, как тухлое мясо. И тут другие его лица открываются мне: отца, любовника, юноши, чада — наша общая человечья история свертывает нас воедино. И лишь это не дает мне избить его до полусмерти носком, набитым медяками.