Катушка размоталась почти что до сердечника, и тут радужная вдруг резко вернулась на сильное течение и нырнула ко дну, медленно мотая головой.

Я уже собирался сказать Вики, чтобы шла домой и упаковала мне какой-нибудь харч, ибо я проторчу здесь явно всю ночь, но едва моя отпавшая челюсть снова задвигалась, я понял, что не могу произнести те несколько слов, которые еще помнил.

Поезд сошел с рельсов в мозжечке. Рухнули синаптические мосты.

Я сосредоточился на самых основных звуках и выдавил нечто вроде:

— Биффиигааааах!

Вики чуть склонила голову набок.

— Чего?

— Большая, — выпалил я. — Годзилла.

Но в тот миг скорее казалось, что это я попался на крючок сердцу Годзиллы — тридцати фунтам чистейшей бьющейся силы, радужному стержню, что неустанно дергался, пока рыбина висела в потоке, собираясь с силами на еще один секущий бросок.

А потом крючок вырвался.

Мне стало так, словно возлюбленная только что повесила трубку, предварительно сказав мне: «Извини, но все кончено».

Так мне бывает, когда Шутник Снов шепчет мне: «Сегодня вечером ты выиграл в лотерею 100 миллионов», — а я просыпаюсь, как обычно, на мели.

Рубанули кабель за толчок сердца от Божества, наносекунды не доходя до Полного Замыкания Контура. Отмародерили и бросили. Умственно истощили, эмоционально выпотрошили, духовно лишили.

Вики помогла мне дойти до машины.

Но засыпая ночью, я помнил дикую силу того рывка форели через реку — из самих костей помнил, мясом нервов и кровью тот натиск триумфа, когда сам весь излился в эту нашу с ней связь, спаялся с рыбиной на миг, мы — призраки друг друга, а потом меня снесло, как дымку ветром. И благодарность моя за ту мгновенную связь превозмогла отчаяние ее утраты — как будто поистине можно чем-то владеть и что-то терять, или же будто узы когда-нибудь рвутся.

В рыбалке, когда миг переживания вступает в будущее воспоминаньем — он становится добычей припадков укрупнения и общего украшательства. Я уверен, тем не менее, что та радужная форель весила фунтов двадцать восемь. Возможно — и, получи я еще несколько лет сладострастных воспоминаний, почти совсем вероятно, — что рыбина грузанула бы весы «Толедо» больше, чем на тридцатник, а тут уж рукой подать до представления, что я подцепил на крючок новый рекорд штата. Но даже с учетом искажений временем и памятью, безжалостно выполов любые возможности преувеличения, тщательно взявши в рассужденье Параллактический Эффект, Переменную Водного Увеличения, Воздействие Выдачи Желаемого за Действительное и Склонность к Развешиванию Макаронных Изделий, я бы поставил и в реальном мире пятьдесят на пятьдесят, что та радужная рыбина весила по меньшей мере двадцать шесть фунтов, и с радостью бы двинул новую машину по вашему выбору против раскисшей корнфлексины, что в ней было минимум двадцать четыре.

В таком вот духе, надеюсь, вы поймете, что это благословение: когда я желаю на все наши грядущие года, чтоб большое всегда от нас ускользало.

Дао-к-Дао

Перевод Шаши Мартыновой

Все так Как есть, Потому что вот так Все и есть, И затем же.

Быть

Перевод Шаши Мартыновой

Ода Чресла, дыханье. Тает луна В горле каллы. В кроне младого клена Почки набрякли. Надо всего лишь быть Тем, кто ты есть, Нагим беспредельно, По касанью за раз. Палинодия Надо всего лишь быть Тем, кто ты есть? Что я этим вообще Хотел сказать Если часть тебя — Тот, кем ты мечтал быть, Не будь ты ничтожным балбесом Тем, кто ты и есть, Будто бы «подлинный ты» — Тот, кто силится врубиться, кто Есть подлинный ты; Если желал ты все ж вообще быть Кем-то еще, кем угодно: Бухгалтером в Коронадо, Посудомойкой заштатной харчевни в Омахе; Или, если ты все еще догоняешь, о чем речь, И тебе по-прежнему не все равно, — Ты, вероятно, совсем сбрендил Или до того близок, Что можешь и другом стать.

Практика, практика, практика

Перевод Шаши Мартыновой

Потребна жесточайшая выправка, Чтоб и впрямь ко всему — легко, Но с малостью Трепета дерзания, Необходимого для осознанности. Вот над этим я и трудился все утро, Растянувшись на диване Под окном в хижине Боба, Глядя, как дождь Без порядка Падает в пруд, Я да собаки.

Мудрость и счастье

Перевод Шаши Мартыновой

Влажные полумесяцы от собачьих языков, что слизывают кошачий корм, рассыпанный по полу хижины; прядь света, что изящней паучьей нити, выпрастывается у меня из груди, когда 20-фунтовый лосось ниже по течению взрезает зеленоватые воды Смита; отблески воды у Виктории на боках в тот миг, когда она входит из парилки в буйный тихоокеанский шторм, — спеленатое туманом сияние, без тела; изысканность лосиного следа, высеченного в прибрежном илистом песке; набрякшие почки красной ольхи в начале марта; жаркое из оленины и свежий лосось, и домашнюю кукурузу сейчас подадут; Джейсон спит, завтра в школу, голая правая нога свисает с кровати (ну и здоров же он стал); полено земляничного дерева в топке снежной ночью, жар печки, притушенный вьюшкой на ночь, чтоб от углей развести огонь поутру; терьеры чихают, и скачут, и несутся, ополоумев, через сад, сообразив, что мы собрались на прогулку; дождевые капли в ладонях черничных листьев и через несколько часов после дождя: я дожил сегодня до 55 лет, пока держусь, и хотя лишь дураки заявляют права на мудрость, я не знаю, как еще назвать, когда с каждым годом все меньше нужно мне для счастья, и длится оно все дольше.